Женский век, женский день
Истории, которые поймет только женщина
Woman’s Day



28 Февраля 2018

+++ (сокр и дописать) Вакса-Клякса

Кажется, она всегда была здесь, в мастерской при рынке, пропахшей резиной и гуталином. Вера… Ногти, черные от ваксы, чеканные, устоявшиеся морщинки в уголках глаз, косынка на голове. В русском языке нет такого слова – сапожница, но она-то – есть. Никому не удается так же аккуратно, как Вере, поставить набойку, которая выдержит не один сезон; воскресить любимые сапоги, казавшиеся безнадежно мертвыми; обновить стоптанные туфли. Если тебе не хватает денег, она великодушно скажет: «Занесешь потом». А если нужно что-то подклеить – раз и готово, вообще махнет рукой: «За что тут платить, перестань!». 

Когда на журфаке нам дали задание – написать о женщине с мужской профессией,  я долго не могла придумать ничего путного. Но вот у меня сломался каблук, и я пошла в единственное возможное место – к Вере. Она серьезно оглядела мои покалеченные туфли, посмотрела на них сочувственно, как на ребенка, который упал и разбил колено. Тихо, словно боясь потревожить «больного», произнесла: «Сделаем».  И я поняла – вот оно! «Вера, а можно взять у вас интервью?».  Она усмехнулась, кивнула, и мы вышли на улицу, за рынок - там было спокойно: никого вокруг, кроме грустной дворняги, лакавшей воду из лужи.  

- Будешь? – Вера достала из кармана пачку «Явы», пожала плечами, когда я отказалась, закурила, прислонилась к стене.  - Вообще-то это у меня семейное. Батя был сапожником, - она затянулась, выдержала паузу и продолжила – ласково, с придыханием. – Хороший был человек. Хотя, тебе, наверное, не про это, а про обточку, да про набойки, да про то, что народ думает обо мне?

Мне было нужно «про все». Я открыла блокнот и приготовилась записать историю всей жизни Веры – от ее рождения до этого самого момента, когда мы оказались вдвоем здесь, у ее мастерской. 

- Так вот, отец мой был сапожником. Мать работала в прачечной, только я ее не знала, то есть почти не знала – она попала под машину, когда мне было три года. Зато ее помнила Рита, моя старшая сестра. В общем-то, она мне и заменяла мать… 

Отец что? Работяга. Крутился, как мог. Он был честным и трудолюбивым. И очень строгим. Считал, что деньги можно получать только за работу – притом такую, которая сделана на славу. А какие деньги мог получать советский сапожник? Гроши… 

Вот и жили мы соответственно. Пока были малышами, дошколятами – было еще терпимо, мы многого не понимали. Хотя, что носили – страшно сказать: латанные-перелатанные колготки, кофты с чужого плеча, материнские трусы, которые были велики нам размеров на десять… Весь двор над нами смеялся, пальцем показывали – вон, смотрите, Ваксы-Кляксы идут. Отец сердился, когда мы жаловались, хватался за ремень: мол, нечего обращать внимание на всяких там, нужно быть сильными… И мы, загнанные в угол между гаражом и бойлерной, глотали слезы и сопли, и терпели, пока те, кто постарше и понаглее бросались в нас «снежками» из грязи. 

С Риткой мы были не разлей вода. Она, старшая, меня опекала, я же во всем ей подражала. Во двор выходили, держась за руки, демонстрируя всему миру, что мы – Ваксы-кляксы – не бросим друг друга в беде. С нами никто не дружил, но мы находили себе игры на двоих. И самой любимой из них было наблюдение за одной женщиной… 

Между собой мы ее прозвали «Королева» – настолько шикарно она выглядела. Она жила в соседнем подъезде, из которого всегда выходила с эдаким важным, горделивым видом. «Фифа!» - как говорили в то время. Прическа, кожа, губы – все было просто «ах». А еще от нее пахло чем-то ягодным, сладким. Когда она проходила мимо, ее хотелось съесть… Но самой красивой она была зимой. Вышагивала по городу в белой шубе до пят – Королева, Снежная – ни дать, ни взять. «Хочу быть, как она, когда вырасту», – говорила сестра, и я ее отлично понимала. Я тоже хотела, а как иначе? 

Потом Рита пошла в школу. Во дворе делать мне было нечего, и я стала приходить к отцу в мастерскую – благо находилась она в соседнем доме. Ну и втянулась. Там было уютно, светло, никто не обзывался. Словом, я открыла для себя новый мир, где Ваксе-Кляксе – самое место. Мне нравилось, как там пахло, нравились звуки – стрекот швейной машинки, визг зачистного станка, хлопанье двери. А еще мне нравилось смотреть на отца за работой: он делал свое дело и был счастлив. И это было главным… 

Ну что я могу еще сказать? Вот, дальше ты, в общем-то и сама знаешь. Работаю, мне это нравится. Профессия хорошая, времена теперь другие, можно жить. 

Но я чувствовала, что это совсем не конец. Она что-то недоговаривала, и почему-то мне казалось, что ей самой очень хочется продолжить. 

- Вер, а это точно все? – осторожно спросила я.

Она сделала затяжку и несколько секунд пристально смотрела на меня, будто прикидывая, смогу ли я, студентка МГУ, с сумкой  Michael Kors за плечом, понять, что у нее на душе. 

- Ладно, - наконец, сказала Вера. - Не все. Никому еще об этом не говорила и не знаю, зачем говорю тебе. Опубликуешь где-то, опозорюсь. Имя мое настоящее не называй, договорились? И город, и улицу. Короче, ты поняла. 

В общем, когда я сама стала школьницей, жизнь наладилась. Я училась так себе, зато легко находила язык с классными хулиганами: во дворе меня больше никто пальцем не тронул. А Ритка что? Она хорошела на глазах. Отец все чаще замирал, глядя не нее: дочка была вылитая мать в молодости, только лучше. К десятому классу Рита превратилась в настоящую красавицу: стройную, с правильными чертами лица, длинными косами. Я тоже была миленькой, правда, по-другому: носила короткую стрижку, была похожа на мальчика и выглядела гораздо младше своих лет.
 
Одно дело быть оборванкой, когда тебе шесть, совсем другое – когда уже шестнадцать. Школьная форма помогала по-человечески выглядеть во время уроков, но потом-то, в раздевалке, нужно было влезать в линялое пальто, перешитое из папиного, и облезлую ушанку… Я стискивала зубы и говорила себе, что рано или поздно это кончится, а вот Ритка мучилась ужасно. Было решено, что она будет поступать в институт, первой в семье получит высшее образование. Вот только была она при этом далеко не лучшей ученицей в классе. И я ее понимала: какая учеба, скажи пожалуйста, когда на улице весна и тебе до дрожи хочется попасть в компанию крутых девчонок? Тех самых, которые носят заграничные шмотки, курят тоненькие сигареты и встречаются со взрослыми мальчиками? Ритка была красоткой, но эту красоту нужно было разглядеть, а подростки этого не умеют. Чтобы оказаться в кругу избранных, стать там своей, нужно было выглядеть соответствующе, а как это сделать с зарплатой отца? Да еще когда каждая копейка откладывается на курсы, взятки и тому подобную дребедень? 

Неожиданно Вера замолчала. Я стояла рядом, но она словно не замечала меня, смотря куда-то вдаль. В полутьме мастерской Вера была какой-то другой, человеком-функцией: зашить, подклеить, починить. Но здесь, под закатным небом, я вдруг увидела в ней женщину – эффектную и печальную. Светло-голубые глаза, высокие скулы, идеальные брови – она была такой красивой в тот момент, что я удивилась, почему не замечала этого раньше. Сколько ей лет? Тридцать восемь? Сорок? Замужем ли она? Есть ли у нее дети?  

Она молчала, я тоже. Наконец, вспомнив, что я - какой-никакой журналист, и вообще-то здесь по делу, решила ее поторопить.

- Вера? 

- Да, да, я здесь. Так вот, сестра, Рита. Кажется, именно в этот момент она подружилась с Королевой. Ну как подружилась – королевы со служанками не дружат – была допущена к царственной особе. Уж не знаю, как это Рите удалось, но однажды я увидела, как она и та женщина, ходившая зимой в белой шубе до пят, о чем-то беседуют. И как-то вечером, после ужина, Рита заговорила с отцом не своим голосом. Ласково-ласково, словно она не девочка, а котенок там, буквально замурлыкала: мол, давай ты купишь мне такое-то платье, туфли и куртку, а то ведь как же так, я уже взрослая, стыдно, некрасиво. Отец изменился в лице. Никогда я еще не видела его таким – вначале он разинул рот, потом покраснел и как заорет: «Хочешь новые шмотки? Иди работать! Хочешь – в мастерскую! Или иди туалеты мой!». 

Ритка заплакала. И что же? Пошла. Только не туалеты мыть – куда там. План был другой. 

Жил в нашем подъезде один дядечка, дядя Витя, с виду – типичный интеллигент: седоватый, с бородкой, в очках, с портфелем подмышкой. Он в общем-то и был интеллигентом – преподавал где-то, а по совместительству занимался чем-то, по советским меркам незаконным. Поговаривали, что в его квартире хранятся старинные иконы, антиквариат… И дядечка этот постоянно пялился на нас – так, что оказавшись с ним в одном лифте, хотелось оттуда сбежать как можно быстрее. Это было противно. Мне противно. Не Рите. Она лучезарно улыбалась  интеллигенту и старательно отвечала на все его «как дела в школе». Однажды после подобного разговора она раскрыла мне свой план.

- Я придумала, как решить наши проблемы, - сказала она. – Я пойду к дяде Вите - пусть одолжит мне денег: у него их полно, все так говорят. Скажу, что на учебу нужно, чтобы в институт поступить. Детей у него нет, я ему нравлюсь – он поможет! Снежная Королева сказала, что если хочешь получить что-то от мужчины, нужно использовать свое женское обаяние. На него оно действует - я проверяла! 

Тот тип не внушал мне ничего, кроме отвращения, и я начала горячо убеждать Риту, что все это глупости, идея плохая. Но она уже все решила, притом, видимо, давно. Тогда я сказала: «Делай, что хочешь, но одну я тебя не пущу. Пойдем вместе». 

…В той квартире действительно было полно антиквариата. Посреди большой комнаты стоял круглый стол с толстой ножкой посредине, украшенный цветочным рисунком, явно старинный. Со стен смотрели лики святых: была там и Богородица, и Николай-угодник, и Спаситель, и много кто еще. В их глазах был укор и одновременно – утешение. В моих – ужас. В Ритиных – любопытство. Ну а в глазах дяди Вити было кое-что другое – что-то очень взрослое, что-то нехорошее.

Он усадил нас за тот самый красивый стол и предложил чаю. Покрепче? Послабее? С сахаром? Голос звучал ласково, заботливо, словно он и действительно наш дядя – самый что ни на есть всам

Елена


0
Мне нравится