Женский век, женский день
Истории, которые поймет только женщина
Woman’s Day



6 Декабря 2017

Предательство. Эпизод из памяти

      Ногу надо было задирать высоко. Не просто высоко, а так, как это делает караул перед Мавзолеем. Чеканить шаг. Пройти медленно и строго. Доложить громко и чётко.

      Урок НВП* в десятом классе начинался с прогона сквозь строй… то есть с построения. На каждой линейке была своя жертва — дежурный по классу. Тоскливое тошнотворное ожидание экзекуции начиналось уже накануне вечером. Мысль металась в тщетной надежде найти выход. Опоздать? Зайти к медсестре? Потерять сумку и якобы долго искать?

      Энвэпэшник — старый пер… упёртый пожилой бодрячок — словно вышел из анекдотов про прапорщика, ни в одной детали не изменяя образу. Его реплики записывали и цитировали, его ненавидели и за глаза издевались, но по-серьёзному связываться не хотели — на кону аттестат. К тому же он был защищен, как стеной, собственным понятием о мироустройстве, а в запасе у него имелось убойное средство. Средство это уже много раз применялось на этих в-журнал-харкающих, за-спиной-гогочущих, мышей-на-стул-подкидывающих недо-людишках, не годящихся в защитники отечества. Но эффективности не теряло — эффект был всегда одинаков.

      Монолог уже знали наизусть и неслышным глумливым хором повторяли за энвэпэшником текст, впрочем, он, счастливый своей слепотой, ничего не замечал.

      Сначала — тихая, но страшная нотка, медленно, с расстановкой:

      — Если сейчас, вот прямо сейчас не встанет тот, кто это сделал, я скажу… я скажу ему То! После чего! Он! Уже! Не сможет! Жить!

      Все с восторгом замирают, поглядывая на "того, кто уже не сможет". Тот взирает на экзекутора с неуместным любопытством и, разумеется, не собирается ни в чём признаваться.

      — Молчите? (угрожающе подымая тон). Я ведь не шучу. Я сейчас действительно скажу… смотрите — ещё секунда, и я уже говорю… Я-а-а… повторяю ещё раз — я-а-а-а… Я… с э-э-ти-иим… Вы меня поняли? Ра-а-аз…

      В голосе появляется надрыв, по сценарию все должны холодеть, но вместо этого с трудом подавляют истерический смех.

     — Я уже говорю! Ещё не поздно… Два-а-а…

     Продолжались эти угрозы несколько минут, не меньше, после чего уже гремел настоящий выстрел, нет, пулеметная очередь, сражающая  наповал.

     — Три! Я–с–этим–человеком–в–разведку–бы–не пошёл!

     Катарсис. Все умирают, расстрелянные, валятся лицом в парту.

     У Аньки нвпэшник вызывал смешанные чувства, в подобные минуты его становилось жаль  — за высокое к ним доверие. Но жалость иссякала мгновенно, стоило только вспомнить про надвигающееся дежурство.

     Парни, конечно, справлялись с этим, почти развлекаясь. Но девочки… Представьте себя шестнадцатилетней девушкой с некими формами, в короткой, обрезанной ещё перед первым сентября юбкой, на лодочках-каблучках и с комплексами за шиворотом. Представили?

     А если ты, к примеру, отличница,  хоть и не зубрила, дочка учительницы биологии (когда же это забудется, ведь не работает она уже давно в этой школе, не работает!), а внешне тоже — в уродины не запишешь, но «химию» делать не стала, и ты не своя, и не куришь, а главное, характер у тебя самозащитный, а это значит —  в компанию не войдёшь, затравить не получится, но жизнь отравить… Вот жизнь отравить — вполне.

      Форм, правда, у Аньки, к её стыду и расстройству, не было, так что приходилось носить лифчик не в тех целях, в которых это делают нормальные женщины, а чтобы скрыть отсутствие этих самых форм. Но юбка была вполне себе много-выше-колен, а ноги в ней… Да, вот ноги — да. Даже ехидная Коровина, впервые увидев Аньку в обрезанной юбке, прикусила губу и выдавила что-то типа: «А ничего…»

      Но сегодня можно расслабиться. Дежурная сегодня не она, дежурная — Маринка. Однако предчувствие начало мучить Аньку с утра — на Маринке лица не было, ох, не кончится это всё хорошо. Не могла Анька представить себе вышагивающую по плацу Маринку. Сама Анька один раз в этом году уже маршировала. Невинный, искренний в своей вере садюга для достижения нужного результата заставил её тогда пройти сквозь строй трижды: «Выше ногу дери, Брагина! Грудь вперёд! Чётче шаг, не заваливаться!»

     Класс отрывался по полной. Анька в ответ демонстрировала закон сильнейшего притяжения ног к земле. А потом ещё долго жила, придушенная липкой гнусью, боясь, что заденут скрытые, саднящие раны…  «Брагина… ногу дери…»

     Но на этой-то, на этой неделе дежурит Маринка! Жалко её, конечно, подруга — да, лучшая, но что делать? Анька же пережила… и она переживёт.

     Юбка у Маринки — длиннее колен, обувь — на низком, фигура — сутуло-худющая, ломано-длинная, но зато — формы… Вот формы у Маринки что надо… и даже более чем.  Гогот над её сильно-подвижным при ходьбе бюстом, чуть косолапой походкой и вечно-от физкультуры-освобождённой фигурой мог состояться отменный. Отличницей Маринка тоже была, но самозащитной — в меньшей, чем Анька, степени. Лицо у Маринки красивое, только бледное, напряжённое. Но лицо никому не нужно… У самых популярных девиц вообще нет лица — только рот.

     Они-то, маршируя, не вызывают такого издевательского смеха, только ухмылки — всё же свои, или к своим подползающие. Двух-трёх особенно популярных ребята даже заменяли на построении — фюреру-то по барабану, кто доложит. Ни Аньке, ни Маринке рассчитывать на это не приходилось.

     «Класс, строй-сИ!» — бодрячок был в отличном настроении, а значит, полон живодёрских идей.

     «Дежурный, доложить обстановку!»

     Полная тишина. Маринка стоит даже не бледная — поганочно-зелёная  — кажется, что её сейчас стошнит. У Аньки внутри всё свело: следующая по списку — она, и, если…

     «Та-а-ак… Кто сегодня дежурный?» — зычно.

     И — как нарочно — никто не помнит, кто сегодня дежурный, лишь бы не он! Анька нервно сжимает пальцы: хоть кто-нибудь, назовите фамилию!

     Нет, не помнят, гады!

     «Нет в отряде дежурного?»

     Спазм в горле. Приступ ледянящего страха, дрожь в ногах. Взгляд на Маринку. Толчок Маринке в бок. Та не шевелится.

      — Марин… Марин, ты же… ты же сегодня… — тихо, очень тихо, но как будто невыносимо громко — для них обеих.

     Лицо подруги покрывается пятнами. Она бросает на Аньку полный негодования взгляд. У Аньки сводит скулы — к страху примешивается злость на Маринкину подставу.

     — Та-ак. Кто следующий дежурный? — брови нахмурены. — Ра-а-аз… Два-а-а… Или  назначу сам. Кто давно не дежурил?

     И в ту же секунду — конечно, конечно! — чьё-то подловато-радостное, тягучее наслаждение: «Брагина! Брагина давно не дежурила!»

     Кто сегодня — они не помнят, а вот про Брагину…

     И тогда уже в полной панике — Маринке, сильнее — в бок, шёпотом:

     — Иди, слышишь… Иди же!… Ведь ты!

     Лицо Маринки становится свекольно-бурым. Она не двигается.

     Анька — громко —  в бессильной ненависти — во все стороны:

     — Да? Щасс! Коровина, вот и иди сама! Сам пошёл, Петров! Ага… ну и не я.  Заткнись, Борзин!

     «Отбиваться, опять, всегда — отбиваться… Господи, сколько же можно! Когда закончится это счастливое школьное время? Ненавижу его. Никогда не вспомню добром!»

     И вдруг…

      — Да ладно, давайте я!

      Что это? Кто это?  Кто этот спаситель, герой, мачо, комиссар Каттани? Да никто. Всего лишь новенький — смазливенький Рома. Он ещё не знаком с местными порядками — кого можно выручать, кого нет. Странное дело, так до конца никогда их и не поймёт… дурачок. Ясен перец — это надо с первого класса. Не с любого, не с «Б» или «В», а именно с их, «Г».

      Так вот, Ромка выходит, нормально так марширует, высоко поднимая длинные ноги и сам над собою подшучивая — и всё как будто на сегодня заканчивается. Во время Ромкиного доклада тело слабеет от короткого, быстро исчерпанного счастья.

       Выдох облегчения — второй, мысленный, слышится рядом... Маринка приобретает нормальный цвет.

       «Всё хорошо, пронесло, пронесло…»

       Но всё почему-то плохо.

       Чушь, чепуха!  Анька ещё может за себя постоять —  и перед самою собой, у неё ещё не остыли ответы: правда же,  в тот момент не было выбора — или ты, или тебя… так почему же всегда она, всегда так… через неделю ей снова… А вот Маринка… Маринка-то нагло выкрутилась, избежала положенного позора! Ей полагалось, а она ускользнула… нечестно, несправедливо… её благородно спасли… она пойдёт домой, как человек! Ежедневная Анькина мечта — уйти домой человеком, до следующей, завтрашней битвы за своё право им быть.

        А через секунду…

       — Предатель, — Маринка, сквозь зубы.

       — Я что, должна была вместо тебя, и это я ещё предатель… я, между прочим, тебя не назвала… и на моем месте…

      А толку...  «Сейчас я скажу тебе то, после чего-ты-уже-не сможешь…».

                                                                                                                                                    ***

        Ну а потом-то что… Да ничего. Маринка подругу простила ещё в тот же день. На следующем НВП дежурила уже Анька, и никто, конечно, не вызвался её заменить — ага, щ-щас.

        Анька опять плохо задирала ноги и получила свои шпицрутены по полной программе. А в конце года ненормальный фюрер вручил Аньке грамоту — угораздило же её лучше всех отстреляться в тире!

        Грамота дожила только до мусорки в туалете. 

 

        Галина Маркус

 

 ____________________________________________

 

  Примечание: НВП – начальная военная подготовка

 



20
Мне нравится