Женский век, женский день
Истории, которые поймет только женщина
Woman’s Day



29 Ноября 2017

Люба-Любовь

     Один из самых значимых дней в моей жизни – тот, когда я узнала семейную тайну, заставившую по-новому взглянуть на близких людей и, особенно, на мою бабушку. Всегда немногословная, рассудительная и безмерно добрая, она совершила настоящий человеческий подвиг, на который способна далеко не каждая женщина. Ее любовь я незримо чувствую и сейчас, хотя бабушки давно нет с нами. Она ласково называла меня своей кровиночкой, хотя, как выяснилось, кровь у нас с ней разной группы. Впрочем, обо всем по порядку.

      …Мой дед, отправившийся на войну в первый же день и закончивший ее в сорок пятом под Кенигсбергом, рассказывать про свои фронтовые подвиги не любил, хотя медалям и орденам на его гимнастерке было тесно. Тема войны всегда повергала его в какую-то странную задумчивость. Помню, как я, маленькая, приставала к нему с расспросами, но он лишь отмахивался: «Уймись, егоза!». Мое воображение рисовало картинки одна красочнее другой: вот дед с пистолетом в руках поднимает бойцов в атаку, а вот темной ночью в одиночку берет в плен «языка». Нежелание деда делиться воспоминаниями я трактовала по своему: значит, была у него на фронте какая-то ужасно секретная миссия, и он дал подписку о неразглашении. Убедив себя в этой мысли, я прониклась к деду еще большим уважением. На уровне подсознания я чувствовала, что военное прошлое моего обожаемого фронтовика окутано какой-то очень важной тайной. Детская интуиция не подвела – тайна действительно существовала. Правда, совсем не военная, но обязанная своим существованием именно войне. И узнала я о ней лишь тогда, когда главные ее действующие лица отошли в мир иной.

       Деду было немногим за тридцать, когда началась война. Уже 22 июня 1941 года он, впопыхах покидав в узел смену белья и папиросы, ушел на сборный пункт в соседнее село, куда стекались все добровольцы с округи. Бабушка, которой до родов оставалось чуть больше месяца, сдерживая себя, чтобы не  голосить (знала, что муж терпеть не может бабьих слез), а молча прижимала к себе сыновей десяти и восьми лет. На ней оставались не только дети, но и больная свекровь, а также целый двор скотины и большой участок засеянной земли. Ее не страшила неподъемная работа – какая крестьянка ее боится? Пугала неизвестность, в которую уходил ее ненаглядный Володенька. Телега с новобранцами уже скрылась за околицей, а она все всматривалась вдаль и осеняла крестом пустоту.

       Трудно сказать, кому больше довелось хватить лиха в годы войны, бабушке или деду. Она в августе родила сына и похоронила его спустя полгода: дифтерия в тот год собрала в деревне богатый урожай. Дни напролет она работала в колхозной бригаде, а потом, едва живая, плелась на свой огород. Вместе с детьми впрягалась в плуг и пахала свой надел – в отсутствии мужика делать это было некому. А главное – ждала писем с фронта и каждый раз замирала при виде почтальонши. По выражению ее лица она старалась понять, с чем та идет – с солдатским треугольником или похоронкой. Для скольких деревенских баб она уже принесла дурные вести – и не сосчитать. К концу войны в редкий дом не пришла похоронка или извещение «Пропал без вести».

       Ее дом дурные вести обошли стороной: дед вернулся домой осенью сорок пятого, получив за все годы войны всего лишь два легких ранения. После этого бабушка стала ходить в церковь еще чаще: она верила, что только ее истовые молитвы уберегли от вражеской пули любимого Володеньку. Еще бы – муж один из всей их большой деревни пришел с фронта практически невредимым. Еще четверо мужиков вернулись кто без руки, кто без ноги, кто после тяжелой контузии. Так и стал мой дед поневоле главой всего села. С каждым мужским вопросом (поправить упряжь, отбить косу и т. д.) вдовы шли к нему, поэтому у его дома всегда было многолюдно.

      …Прошло несколько лет, и однажды около дома бабушки и дедушки появилась худенькая светловолосая женщина, к которой испуганно жалась маленькая девочка. Бледная, лишенная загара кожа и туфли на невысоком каблучке выдавали в незнакомке горожанку. Вышедший из дома дед, увидев ее, буквально застыл на крыльце. А потом бросился к ней и прижал к своей могучей груди. Толпившиеся во дворе бабы, увидевшие эту немую сцену, примолкли от удивления, и только девочка громко расплакалась, еще теснее прильнув к женщине. Услышав детский плач, на крыльцо вышла бабушка. Дед, словно очнувшись, взял незнакомку за руку и повел в дом. Вцепившись в ее подол, девочка последовала за ними.

      В ту ночь в их доме до утра горел свет. При тусклом свете керосиновой лампы разворачивалась настоящая драма, участником которой стал каждый из присутствовавших. Незнакомку звали Надя. Она была связисткой в полку, где воевал дед. И последний год войны – его фронтовой подругой. Впрочем, дед никаких авансов ей не давал: о том, что после войны он вернется домой, к семье, Надя знала. Когда их полк демобилизовали, дед уехал на родную Ярославщину, она – в родной Ленинград. Хотя возвращаться ей было не к кому: родители и все близкие погибли во время блокады. Расставаясь, Надя уже знала, что беременна, но любимому ничего не сказала. Родившуюся в конце сорок пятого дочку назвала Любушкой в память о своей большой любви.

     Искать своего фронтового возлюбленного у нее и в мыслях не было, хотя он не выходил у нее из головы. Но времени на грезы не было, нужно было поднимать дочь, ведь у нее не было даже своего жилья: в родительской квартире к моменту ее возвращения с фронта уже жили чужие люди. Поселилась с дочкой в выделенной городскими властями маленькой комнатушке в коммуналке, работала дворником (этот труд кормил надежнее, чем любимая скрипка). Дочка составляла главную радость ее жизни. Глядя на нее, голубоглазую и черноволосую, Надя видела перед собой своего возлюбленного. И мечтала о невозможном: вот они с дочкой, нарядные и счастливые, гуляя по Невскому, случайно встретятся с Володей, и возможно, он догадается, что Любушка – его ребенок.

      На боль в желудке Надя поначалу внимания не обращала: за годы войны и послевоенного голода она к ней привыкла. Но когда приступы стали невыносимыми, пошла к врачу. Там и услышала вердикт: жить ей осталось три-четыре месяца. В этот момент она испугалась больше, чем в день начала войны. А как же Любушка? Ей ведь всего четыре года – и ни одной родной души! Неужели в детдом ее кровинушку?

      Эти мысли не покидали ее несколько дней. Подушка не просыхала от слез, и малышка тревожно поглядывала на мать голубыми отцовскими глазами. Тогда и пришло непростое решение: пусть лучше ребенок будет жить с родным отцом, чем среди чужих людей. На войне Надя много хорошего слышала от Володи про его жену и решила, что эта женщина не обидит ее девочку. Собралась с духом, взяла дочку и отправилась в далекую ярославскую деревню. Ей важно было пристроить ребенка до того, как его судьбой займутся органы опеки.

      …Они сидели за столом и плакали все втроем. Уставшая Любушка спала рядом, свернувшись калачиком на широкой лавке и вздрагивая, когда во сне выпускала руку матери. Ясность внесла бабушка, которая в тот момент понимала, что последнее слово именно за ней: «Любушка – дочь моего мужа, а значит, и мне не чужая. Но ты, Надя, ее мать и до последнего вздоха должна быть рядом с ребенком. Ни в какой Ленинград мы тебя не отпустим – кто там за тобой ухаживать будет? А может, мы тебя тут еще и выходим? У нас молоко свое, мед с пасеки – глядишь, так и оклемаешься. Сейчас освобожу вам светелку, там жить будете. А для всех деревенских ты – наша дальняя родственница, которую голод загнал в деревню. У мужа была какая-то родня питерская, вот и скажем, что ты оттуда». После этих ее слов дед, крепкий двухметровый мужик, зарыдал в голос.

.     ...Надю похоронили на Казанскую, промозглым осенним днем. Ни мед, ни молоко не помогли – запущенная онкология оказалась сильнее. Любушка плакала недолго: маленький ребенок тянется к ласке, а ее девочка от своей новой матери видела не меньше, чем родные сыновья. Так и росла Любушка обожаемой младшей доченькой. Закончила школу с серебряной медалью, уехала в город, стала врачом. Но при первой возможности всегда приезжала в деревню навестить своих стариков, помочь им по хозяйству. Когда бабушка и дедушка стали совсем немощными, забрала их к себе, лечила и как могла старалась скрасить их последние дни. Старики ушли один за другим, сначала дед, потом бабушка - жить друг без друга они не умели. И тайну свою сберегли до последнего вздоха. Всю правду знал только один человек, от которого я и узнала эту историю – Любушка. Любовь Владимировна. Дитя войны. Дитя Любви. Моя мама.

Ирина



6
Мне нравится