Мой бессмертный полк

Ольга Тольская

Поклонимся великим тем годам…

С любовью и нежностью вспоминаю всех своих многочисленных родственников и друзей, среди которых мне посчастливилось жить.
Война прошла по всем: одни воевали, другие оказались в блокадном Ленинграде, в эвакуации, погибли от голода, работали на оборонных заводах. Всех помню. Обо всех грущу, и счастлива передать частицу правды об испытаниях, выпавших на их долю.

 Фронт

Семь двоюродных братьев мамы ушли на фронт. Почти все воевали на Ленинградском и Западном фронтах:

 Бычков Дмитрий Павлович – шофёр на «Дороге жизни». Когда он уходил на фронт, мама надела на него ладанку, и он благополучно, вплоть до снятия блокады, вывозил людей на Большую землю и обратно в Ленинград необходимые грузы. Иногда удавалось привезти немного продуктов оставшимся в городе маме и старенькой нянюшке. Они вспоминали, что забирались под одеяла на кровать и грызла мороженую картошку как яблоки.

Бычков Сергей Павлович – служил в инженерных войсках. Был инженером-гидротехником, наводил понтонные переправы: через Неву в районе Невской Дубровки, где был ранен. Дошёл до Венгрии. После войны остался на военной службе. Строил береговые укрепления на Дальнем Востоке (остров Даго), в Советской гавани, в Калининграде. До выхода в отставку, в чине полковника, служил в Военморпроекте.

Бычков Юрий Геннадиевич – служил в танковых войсках 3-го Украинского фронта под командованием маршала Рыбалко, подвозил снаряды на автомашинах. Работа очень опасная, в живых остались единицы. Его часть немного не дошла до Берлина и была переброшена на Прагу. Ни в одном городе их не встречали с таким ликованием! Улицы, по которым шли наши войска, были буквально засыпаны цветами.
Бычков Юлиан Николаевич – воевал на Ленинградском фронте, был сильно контужен (после войны у него долго непроизвольно подёргивалась голова). Санитарный поезд, увозивший раненых в тыл, проходил через Ленинград, и ему удалось пристроить в него своих родителей, умиравших от голода (Николая Павловича Бычкова и Валентину Петровну Веригину, актрису, ученицу К.М.Станиславского, дружившей с А.А.Блоком, которая оставила много воспоминаний о театральной жизни и поэтах Серебряного века, конца XIX – начала XX веков). Николая Павловича сочли уже безнадёжным и хотели вынести на каком-то полустанке. Юлиан Николаевич с трудом уговорил начальника поезда оставить отца, прося принять во внимание то, что тот является видным гидротехником, профессором института Водного транспорта. Их всех сняли в ближайшем, за линией фронта, городе (предположительно в Череповце). Николай Павлович поправился, дожил до глубокой старости и скончался в возрасте 94-х лет. Валентина Петровна дожила до 92-х лет.
Все они были награждены орденами и медалями.


Самым «орденоносным» из них был Бычков Сильвестр Николаевич, лётчик-истребитель морской авиации Балтийского флота. После окончания лётного училища, в 1943 году, в звании младшего лейтенанта, был принят в истребительный полк командиром звена. В 1944 году получил звание капитана и командовал эскадрильей. На своём счету имеет 283 боевых вылета, 28 воздушных боёв, 12 индивидуальных воздушных побед, 53 вылета на разведку. Награждён орденом Ленина, двумя орденами Красной Звезды, тремя орденами Красного Знамени и многочисленными медалями.

В передачах о войне по Петербургскому радио несколько раз упоминали его фамилию в числе лётчиков, сбивших самое большое количество самолётов. Его представляли к званию Героя Советского Союза, но награждение отклонили за то, что он отлупил вороватого интенданта и надерзил политруку, заявив, что «сражается не за Советскую власть, а за Русскую землю». @Snoska=Сильвестр Николаевич и в мирной жизни был отчаянным, дерзким, бесшабашным и широким человеком. Одна история его сватовства заслуживает отдельного рассказа. Пригласив любимую девушку в самолёт, он крутил мёртвые петли до тех пор, пока она не согласилась выйти за него замуж.

Погиб Сильвестр Николаевич под Лиепаей при невыясненных обстоятельствах: он был уже полковником, командиром полка и ночью по тревоге вылетел на задание. Неопознанный самолёт вторгся в воздушное пространство СССР. Родным сказали, что он при посадке врезался в дерево… Прилетевшие на похороны лётчики под большим секретом рассказали брату, что самолёт Сильвестра Николаевича был сбит своими ракетами тогда, когда он возвращался на аэродром, а сопровождающий по какой-то причине замешкался и отстал. Сильвестр Николаевич пытался посадить самолёт, но не дотянул до лётного поля. Когда его нашли, то обнаружили, что кто-то уже побывал на месте катастрофы. Сильвестр Николаевич был ещё жив, но документы и личные вещи были уже изъяты. Помню, что на поминках лётчики между собой говорили, что они все «смертники»…
Ушли добровольцами: Барановский Юрий Владимирович (служил в инженерных войсках по обслуживанию аэродромов); Розанов Геннадий Николаевич, который погиб в первые дни войны.

Бычкова (урождённая Карпенко) Ольга Ефимовна – после смерти матери в блокадном Ленинграде, в 17 лет записалась добровольцем. Служила в инженерных частях. Их полк был расквартирован в Лемболово.
Работала на кухне, помогая санитарам. Зимой 1944 года у командира полка родилась дочь, и он послал Ольгу Ефимовну помочь жене. 27 января, в день снятия блокады, она надела пальто жены командира, сняла звёздочку с вязаной армейской шапочки и пошла гулять по городу. В Елисеевском магазине, на Невском проспекте, продавали пирожные. Стояла огромная очередь. Тётя Оля встала и купила одно пирожное, на большее у неё не хватило денег. Растягивая удовольствие, ела пирожное, гуляла вдоль Невы и видела необыкновенной красоты салют.

Тольский Пётр Андреевич (1903 – 1961 гг.), родной брат моего папы, Георгия Андреевича, закончил Лесотехническую академию, учёный-лесовод. В 1942 году пошёл добровольцем на фронт, окончил артиллерийские курсы и участвовал в битве на Курской дуге.
Был контужен, лечился в госпитале. После контузии за хорошее знание немецкого языка был направлен служить в контрразведку «СМЕРШ», о чём я узнала совсем недавно и ужаснулась… Дядя Петя был человеком очень мягким, из профессорской семьи, с традиционными устоями и культурой интеллигентных семей XIX века. Трудно себе представить, что ему пришлось пережить!.. Он участвовал в боях за Прагу, за Берлин. Награждён двумя орденами Красной Звезды, получил благодарность от Сталина и маршала Лелюшенко.

Его сыну, Андрею, в начале войны было 14 лет. Он с матерью и младшим братом эвакуировался из Ленинграда в Пермь. Было очень трудно, голодали, и мать отправила Андрея в военное училище в Свердловск. Горькие годы одиночества, голода, казарменного быта, муштры Андрей до сих пор вспоминает с душевной болью.
Свердловское военно-морское училище он закончил по специальности «судовой механик». Был направлен на Северный флот, но в военных действиях не успел принять участия. Война закончилась. Он остался военным и долгое время служил в бригаде шхерных кораблей в Финляндии, порт Поркаллауд.

Шервуд Алексей Александрович, отец моего мужа, кадровый военный, прошёл три войны. Перечень основных сражений, в которых он принимал участие, у меня занял три машинописных листа. Воевал в 108 танковой дивизии 6-й гвардейской танковой армии на Западном фронте, Воронежском, 1-2-3-ем Украинском фронтах, на Дальнем Востоке против Японии. Закончил военную карьеру в звании генерал-майора, начальника связи Забайкальского округа.
Войну начал в чине капитана на должности начальника связи 108 танковой Сибирской дивизии. 1942 – 1943 гг. – начальник связи II-го корпуса I-ой танковой армии, заместитель начальника связи Западного фронта; майор; подполковник; гвардии-полковник. 1944-1948 гг. – начальник связи 6-й гвардейской танковой армии; участник Великой битвы под Москвой /июль 1941г. – декабрь 1942г./; 1942г./1943г. – Курской битвы под Прохоровкой; 1944г. – Корсунь – Шевченковской операции; Яссо – Кишенёвской операции в Румынии, Дебреценской операции в Венгрии; 1945г. – Будапештской операции, освобождения Венгрии, тяжелейших боёв на озере Балатон; Пражской наступательной операции, освобождения Праги; боевых действий против Японии /высадки десанта в Мукдене/.

  В сводках с фронтов вместе с командующими армий часто упоминали и полковника А.А.Шервуда.
Алексей Александрович награждён: орденом Ленина, тремя орденами Красного Знамени разных степеней, орденом Кутузова II степени, тремя орденами Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды за боевые заслуги; медалями «За отвагу», «За оборону Москвы», «За победу над Германией», «За победу над Японией», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены», «За освобождение Праги»; медалями и орденами иностранных государств – медалью «За победу над Японией» /МНР/, двумя орденами Венгерской республики. А.А.Шервуд – «Почётный радист СССР».
Алексей Александрович был великолепным рассказчиком! Слушать его было одно удовольствие: огромный жизненный опыт, острый ум, прекрасная память. Алексей Александрович в любой компании становился центром маленькой вселенной. Это был человек исключительной красоты и обаяния. Приветливый, открытый, улыбчивый. Он располагал к себе с первой минуты знакомства. У него был особый дар любить и дарить людям тепло…
Об ужасах войны он не любил вспоминать. Рассказывал разные курьёзные случаи. По нашей просьбе начал писать воспоминания. Однако, подробно описал начало войны, переброску Сибирской армии на Западный фронт и бои под Москвой. О дальнейших событиях оставил краткий, как военные донесения, план. Я хотела расшифровать эти записи, но решила этого не делать. О Войне много пишут, издают мемуары, документы, ставят фильмы, показывают кинохронику, в том числе и зарубежных корреспондентов. Кроме общеизвестных фактов – у каждого война своя. Сухие цифры без личной боли и эмоций ничего нового не добавят.

 Из сохранившихся воспоминаний А.А.Шервуда:
«Война застала на летних сборах под Благовещенском /на Амуре/».
Вечер, суббота, 21 июня 1941 г. Сидим в палатке, составляем с заместителем и начальником штаба план проведения первого за месяц выходного дня, назначаем всевозможные соревнования, вечером показ кино, поход в Дом Советской Армии на спектакль «Любовь Яровая».
Наступило воскресенье, 22 июня. Погода прекрасная, солнышко, тепло. Все на спортплощадке. Танцуют под гармошку, ждут начала соревнований… В 16 часов /10 - по Московскому времени/ командиры всех частей срочно вызываются в штаб дивизии. Собрались в кабинете командира дивизии, и он зачитал шифровку командующего Дальневосточным фронтом о нападении Германии без объявления войны на СССР и приказ немедленно, по тревоге, сегодня же, не снимая лагеря, выйти дивизии в запасные районы, тщательно замаскироваться и ждать дальнейших распоряжений. Вернувшись в батальон, собрал личный состав, объявил тревогу и вывел батальон в запасной район. Приступил к организации связи с частями и подразделениями дивизии. Связь дали в небывало короткий срок и тщательно её замаскировали. Полки были так же замаскированы. Приехавший, 23 июня, командир дивизии не смог никого найти. Пришлось связистам провожать его к частям.

 Вывод в запасные районы объяснялся опасением вступления в войну Японии, союзницы Германии. Вечером, 25 июня, получил приказ вернуть части в лагерь, одна ночь на подготовку, утром, 26 июня, погрузка в ж/д составы и отправка на фронт… В 10 часов подали первый эшелон, на который должны были погрузиться батальон связи и штаб. Меня назначили начальником эшелона»…
Эшелон шёл мимо станции, где жила его жена с детьми, но Алексей Александрович не смог отлучиться, чтобы проститься. Аттестат передал через начальника станции и встретился с семьёй только в 1946 году.

 В Москву прибыли в первых числах июля. Сформировали две танковые дивизии: 109-я ушла сразу на фронт в сторону Можайска, а 108-я, в которую А.А.Шервуд был назначен начальником связи, стала принимать пополнение и оснащаться танками Т-34 и КВ. В конце июля 108-ю танковую дивизию включили в состав Брянского фронта и перебросили в район лесов, юго-западнее Брянска, получив приказ двигаться навстречу наступающим гитлеровским войскам в сторону Гомеля.

 «На совещании у командира дивизии мне показалось очень странным, что ни справа, ни слева у нас нет соседей и взаимодействовать не с кем. На мой вопрос командир ответил, что в 6 часов утра прибудет представитель авиации, которая будет нас прикрывать, но он не приехал…
Утром дивизия начала выдвигаться из леса на открытую местность и буквально через мгновение нас начала совершенно безнаказанно бомбить немецкая авиация. На наши запросы о прикрытии ответа не было, хотя все радиограммы были приняты… Нас бомбили два дня. Дивизия потеряла много людей и техники: все колёсные машины, радиостанции, лишилась связи с фронтом. Радиостанции были сожжены своими же танками. Дивизия шла одной колонной: впереди – штаб и связисты – как корабли в Цусимском сражении! Стрелявшим сзади танкам мешали радиостанции…
Впоследствии выяснилось, что операция была отложена на два дня, а до командира нашей дивизии приказ не дошёл. На меня, как на начальника связи пало подозрение, что я не передал шифровку. Однако, позже выяснилось, что на станции, которая принимала от нас шифровки, не было шифровальщика, и некому было расшифровывать донесения и шифровать приказы.

 Виновными в этой неудачной операции военная прокуратура определила меня, начальника связи дивизии и командующего артиллерией. Нам пришлось десять дней просидеть под арестом и в то же время выполнять свою работу. Только благодаря вмешательству командования дивизии, мы были освобождены, хотя впоследствии нас незаконно судил дивизионный суд.
Получив пополнение, с боями стали отходить в направлении Брянска – Карачаева – Болохова. Шли лесами, немцы обходили нас по хорошим дорогам. Кончилось горючее, собрали совещание и решили сжечь машины, а их было 700 единиц /танков уже не и осталось/, и пешими выходить из окружения. Вечером того же дня к нам в дивизию приехал командир и комиссар вновь сформированного партизанского отряда, которые формировались из работников райкомов и исполкомов на территориях ещё занятых нашими войсками, а с уходом Советской армии они оставались в тылу у немцев.
Командир дивизии дал указание партизанам два раза в день докладывать о передвижении немцев и любыми средствами обеспечить транспорт горючим. В течение суток приказ был выполнен, и уже под огнём противника дивизия стала отходить в сторону Болохова»…
Отходили по ночам. Днём передвижение было невозможно: немецкая авиация гонялась за каждым человеком! «Со мной был случай: необходимо было одну радиостанцию срочно отправить в полк к командиру дивизии. Пришлось ехать днём. Выехали в поле, и сейчас же на нас напали 6 самолётов Ю-87.Машину оставили на дороге, а меня и экипаж немцы гоняли по полю, как зайцев! Ничего с нами поделать не смогли, подлетели к машине и что-то на неё сбросили. Когда мы к ней подошли, то увидели: машина цела, но вся засыпана листовками! Видимо, у них не осталось боеприпасов… Вот в такой обстановке нужно было совершить марш 700 машин»…

 Отходили по направлению Белёво – Плавск – Тула. За собой взрывали мосты. Алексей Александрович ехал замыкающим, докладывал о прохождении колонны. Сапёрам, стоявшим у мостов, давал сигнал к взрыву. Взрывали тогда, когда немецкие танки входили на мост. С группой солдат-связистов шли по линии воздушной связи, включились в неё и доложили командующему 50-й армии, Болдину, о возможности прорыва немцев в Тулу.
«В Туле штаб дивизии собрался в полном составе. Заняли помещение Зареченского райкома партии и получили приказ: всеми силами оборонять Тулу, как дальний рубеж обороны Москвы. Воздушное прикрытие города было организовано по подобию Москвы. Бомбили редко и не безнаказанно. В Тулу прибывало много отходящих частей и все с большими потерями. Потери личного состава составляли 60-70%»…
На этом воспоминания Алексея Александровича обрываются. Остался план дальнейших заметок с небольшими комментариями, который охватывал весь период войны: от Курской битвы до победы над Японией.

 В 1976 году А.А.Шервуд встретился с корреспондентом газеты «Калининская правда». Из его интервью, данного в День освобождения Венгрии от фашизма: «В октябре 1944 года в составе 6-й гвардейской танковой армии вступили на территорию Венгрии. Жители освобождённых селений и городов радушно встречали наших воинов. Обычная настороженность, подозрительность первых минут встречи, вызванная оголтелой пропагандой салашистов, утверждавших, что русские солдаты несут зло и насилие, быстро проходили. Особенно, когда венгры видели, с какой заботой воины относятся к детям и старикам. Местные жители охотно предлагали свою помощь, становились проводниками, показывали, где лучше пройти танкам.
Дебрецен, Вац, Будапешт, Плоешти… В начале марта 1945 года, южнее озера Балатон, завязались ожесточённые бои. Гитлеровцы бросили против нас 11 отборных танковых дивизий, в том числе эсэсовских, чтобы не пропустить наши войска на Вену. Многие танкисты нашей армии совершили тогда беспримерные подвиги /Прим.: А.А.Шервуд за эту операцию получил серебряный орден Кутузова II степени./
Как-то в те дни, проезжая с командующим, генерал-полковником А.Г.Кравченко, через только что освобождённое село, увидели пять подбитых «Фердинандов». Пехотинцы с восхищением рассказывали, что наш танк смело вступил в бой с вражескими машинами, огнём и тараном их уничтожил и ушёл дальше. Командующий приказал установить имена героев: связывались со всеми батальонами и взводами, но безуспешно.
Нелегко приходилось нам, связистам-танкистам. Без связи танки слепнут, теряют ориентировку, маневренность. Нужно было поддерживать бесперебойную связь со всеми экипажами, взводами, батальонами, полками армии. Геройские у нас были связисты! Многие бойцы гвардейского ордена Александра Невского и Красной Звезды полка связи 6-й гвардейской танковой армии за участие в Балатонской операции удостоились правительственных наград»…

 6-я гвардейская танковая армия закончила свой боевой путь в Харбине, совершив бросок через Большой Хичган и приняв участие в разгроме «Каватунской армии». Заключительным аккордом её боевой славы стал парад Победы в Харбине.


Мой дедушка, Тольский Андрей Петрович /1874 – 1942гг/, был видным учёным-лесоводом, профессором, заслуженным деятелем науки Марийской АССР, заведовал кафедрой лесных культур Поволжского политехнического института в г. Йошкар-Ола. За месяц до начала войны он уехал в Ленинград для работы в научных библиотеках. В первые же недели войны руководство института настоятельно просило его вернуться, но он отказался, уверенный в скорой победе и просил директора института предусмотреть его занятия со студентами с февраля 1942 года (сохранилась копия письма).

Андрей Петрович был крупнейшим теоретиком и пионером лесоразведения в засушливых районах России. Около 15 лет проработал в опытном Боровом лесничестве в Бузулукском бору Самарской области (с 1974г. носящем его имя). На площадях около 60 тыс. га закладывал опытные посадки лесных культур в Марийской, Татарской АССР, Ульяновской области. Его перу принадлежат более 110 оригинальных работ и научных пособий.
Андрей Петрович скончался от голода в Ленинграде в январе 1942 года. Ученик А.П.Тольского, и большой друг нашей семьи, Евгений Дмитриевич Годнев, в годы войны гвардии лейтенант, командир взвода топографической разведки артиллерийского дивизиона, по делам службы попал в блокадный Ленинград и вспоминал: «Больной, в холодной комнате, при свете коптилки, едва владея рукой, до последних часов своей жизни А.П.Тольский работал над своим фундаментальным трудом «Лесная метеорология», которая является единственным научным исследованием в СССР в этой важной области лесных наук. Но завершить эту работу ему не удалось».


К этому времени скончалась его сестра, Екатерина Петровна, которую удалось похоронить на Смоленском кладбище. Дедушку пришлось попросить похоронить дворника. Бабушка, Евгения Мечиславовна, и тётя, Анна Андреевна, были очень плохи. Место захоронения дедушки, несмотря на принятые усилия, установить не удалось. В День Победы прихожу на Пискарёвское кладбище и кладу цветы на безымянные захоронения 1942года…

Бабушку и тётю Асю вывезли из Ленинграда по Дороге жизни в Кириллов, Вологодской области, где Анна Андреевна проработала около года внештатным сотрудником Кирилло-Белозерского заповедника (до войны она окончила историко-лингвистический институт при ЛГУ по специальности «Искусствовед»).
По-прежнему голодали. Обе были совершенно беспомощны в житейских делах. Бабушка /урождённая Святополк-Мирская, скончалась зимой 1943 года, унеся с собой тайну своей жизни: её отец – польский князь литовского происхождения, Мечислав Викторович Святополк-Мирский, мать – Ольга Георгиевна Ильина, дворянка, правнучка Дмитрия Сергеевича Ильина, героя Чесменского сражения/. Сразу после рождения бабушка была отдана на воспитание в Императорский воспитательный дом. Её опекала семья чухонцев, живших в Парголово. По какой причине родители обвенчались только спустя годы после рождения дочери, можно только предполагать (Святополк-Мирский - католик, О.Г.Ильина – православная, о чём записано в свидетельстве о рождении бабушки от 1901г.). Кроме того, могла сыграть немаловажную роль и разница в имущественном положении: польский род Святополк-Мирских владел значительными наследственными имениями, а род Ильиных обеднел. У меня сохранилась фотография матери Мечислава Викторовича. Судя по снимку, дамы очень жёсткой!
Анна Андреевна Тольская, похоронив мать, получила вызов и зимой 1943 года перебралась к нам в Свердловскую область, посёлок Новая-Ляля, где немного оправившись, стала работать на заводе, выпускавшем снаряды, браковщицей. Я хорошо помню, как она появилась в нашем доме. В то время тёте Асе было 40 лет /1902 – 1965гг/, но выглядела она старухой. Шла, опираясь на палку, шатаясь от слабости. Ноги опухли как брёвна, сочились сукровицей, чулки приросли к ногам, чтобы их снять, пришлось их долго отмачивать…
Всю блокаду в Ленинграде прожила моя школьная подруга, Леночка Поликарпова, с мамой, Александрой Ивановной, которая была мне как вторая мать. Я была с ней очень близка и гораздо откровеннее, чем со своей мамой…
Из рассказов Александры Ивановны о блокаде:

 …Очередь за хлебом. У прилавка еле стоит, качаясь от слабости, женщина, у которой украли карточки, что обрекало её на верную смерть. Она безнадёжно протягивает руку, умоляя дать ей хоть крошку хлеба. Очередь хмуро, равнодушно и даже враждебно оттесняет её в сторону. Наконец, подошла очередь Александры Ивановны. Она получила хлеб и протянула женщине довесочек. Та упала на колени и стала целовать руки Александры Ивановне…

 Александра Ивановна всегда вспоминала этот случай со слезами на глазах. Щемило сердце и у меня. Только что закончилась война, ещё не отменили карточки, и мы очень хорошо знали цену хлеба. Величие поступка Александры Ивановны может оценить только тот, кто сам пережил блокаду.
Они жили на улице Красной Конницы (Кавалергардская). Напротив их дома, на углу Суворовского проспекта, до сих пор стоит дом из серого гранита. Во время войны в нём был госпиталь. В одну из бомбёжек в дом попала бомба. Александра Ивановна видела, как из окон горящего здания выпрыгивали раненые, пытаясь спастись, и гибли…
После войны госпиталь восстанавливали пленные немцы. Многие были расконвоированы и ходили по квартирам, предлагая свои услуги. Их жалели и подкармливали. Даже мы с Леной как-то отдали им свои завтраки…
В блокадном Ленинграде жили и работали мои тёти Крюковы.


Татьяна Александровна – впоследствии видный учёный этнограф. О её жизни, дружбе с известными людьми (Д.С.Лихачёвым, Л.Н.Гумилёвым, А.А.Ахматовой и др.) можно прочитать в книге «Личность и творчество. К 95-летию Т.А.Крюковой», изданной в Петербурге в 2000 году Российским этнографическим музеем.

Татьяна Александровна жила во флигеле музея, продолжала работать, дежурила на крыше во время налётов. Однажды, в купол Мраморного зала музея попала бомба и взорвалась. Тётя Таня чудом осталась жива, была сильно контужена и вынуждена была лечиться.
На встречу Нового 1942 года сварили столярный клей и слушали пластинки с музыкой Бетховена.
В феврале 1942 года от голода умер учитель и большой друг, видный исследователь творчества Ф.М.Достоевского, В.Л.Комарович, за которым Татьяна Александровна самоотверженно ухаживала, по воспоминаниям Д.С.Лихачёва, «отрывая от мужа и от себя такие необходимые крохи мясного, которые ей удавалось достать… Она же и похоронила В.Л.Комаровича и спасла его архив», который передала Д.С.Лихачёву.
17 сентября умер её муж, Георгий Александрович Никитин, заведующий отдела Поволжья музея. Ему было 37 лет. Похоронив мужа на Смоленском кладбище, Татьяна Александровна вместе с сестрой, Ниной Александровной, выехала в эвакуацию к родителям в приволжский город Козьмодемьянск, у которых жил вывезенный на лето и её сын, четырёхлетний Александр.

Нина Александровна Крюкова работала в Ленинграде в службе коммунального хозяйства Василеостровского района, занималась очисткой города и захоронением умерших. Она оставила пронзительные, полные горечи и трагизма описания жизни в блокадном городе. Каждый раз, когда я их перечитываю, у меня болит сердце. Небольшая часть их напечатана в книге «Блокада глазами очевидцев. Книга 2-я», выпущенная издательством Остров в 2015 году.

Тётушка была своеобразным человеком, страстным, талантливым. Она до конца своих дней не могла смириться с гибелью Царской России, России её золотого детства. Ненавидела большевиков и считала, что для свержения Сталина и его режима все средства хороши.
Приведу отрывок из её воспоминаний о начале войны:
«Я помню первый день объявления войны. Я жила в то время в Ленинграде.
Ничего не зная, как всегда тусклая и апатичная, я поехала на Невский проспект и пошла в Гостиный двор. В одном маленьком магазинчике продавщица, не обращая ни на кого внимания, завешивала окно: «Каждую минуту можно ждать налёта» - говорила она не то мне, не то другой продавщице. «Почему?» - спросила я, ничего не подозревая. «Неужели вы не слышали? По-моему уже всякий знает! Германия объявила нам войну!» Мгновенно что-то стукнуло у меня внутри, и скованные, заснувшие в своей темнице чувства, тесня друг друга, ударили в голову. Их было так много, что у меня закружилась голова, и потемнело в глазах. Я вышла и прислонилась к каменной трубе. Мимо меня шли, говорили люди, не обращая на меня внимания.
Раньше я никогда не думала о войне, то есть не думала о ней как об освобождении. Я тянула свою лямку, задыхаясь, но не смела просить у Бога войны, так как знала, сколько будет жертв. И теперь вдруг почувствовала, что шнурок, завязанный на шее и душащий меня, обрезан…
Темнота в глазах и головокружение кончились. Я начала ртом хватать воздух, отчаянно зарыдала и опустилась на тротуар. Рыдала я потому, что предчувствовала предстоящие жертвы, но заглушая это чувство, поднималось другое – безумная радость освобождения…
Вскоре вместе со многими я копала противотанковые рвы, пулемётные гнёзда. В нашей бригаде были домохозяйки, канцелярские работники, парикмахерши. В основном – «бабы». Царила глупая бабья паника. Немцы были в трёх километрах от нас. Руководители работ матерной руганью выгоняли нас из укрытий во время обстрелов. Рядом стояли наши батареи, и по ним стреляли немцы.
За полтора месяца работ я видела только два самолёта с пятиконечными звёздами и массы самолётов со свастикой.
Я могу поклясться Крестом, что когда мы работали одни, без красноармейцев, ни один немецкий самолёт не обстреливал нас, хотя иногда спускались очень низко.

 Работа наша была совершенно бессмысленной, так как вырытые нами траншеи вскоре занимали немцы.
Мы переходили от деревни к деревне, от пункта к пункту. Нас сознательно путали, и мы не знали, где точно находимся. То нам говорили, что в трёх километрах от станции Батецкая, то в 20-ти. Физически вымотанные мы перестали интересоваться.
К нам в лес одним им известными тропами приходили менять молоко крестьянки из деревень, занятых немцами. Они прятались не от наших, а от немцев. Немцы их не трогали, наоборот, «привадили», как выразилась одна женщина, деревенских детей и кормили их конфетами, галетами, тушёнкой…
Однако сравнительное затишье вскоре кончилось. Немцы пошли в наступление. Вместе с отступающими красноармейцами бежали и мы. У некоторых вместо винтовок были кирки! Всё-таки не с пустыми руками…

 В одном месте я пережила, по выражению одного красноармейца, «предварительную прочистку местности с воздуха». Все расползлись: кто в лес, кто в болото, а я уползла на середину поляны и легла около валуна лицом вверх. Надо мной летели немецкие самолёты в одну сторону с бомбами, и пустые - обратно. Я лежала застывшая от охватившего меня страха смерти, с остановившимися широко открытыми глазами. Только всегдашний мой спутник – любопытство – помимо моей воли, делал пометки в моём сознании. Хоть бы на мгновение передохнуть от невыносимого напряжения! Но ни на секунду перерыва не было! На смену одной группе самолётов летела следующая, так же тяжело, деловито заполняя гулом всё пространство. Сыпавшиеся из самолётов «шарики» под лучами солнца были красиво-серебристыми: сыпятся, сыпятся… и начинаются безобразные оглушительные разрывы. Не успевает скрыться одна группа, как летит новая. Ни одного советского самолёта, чтобы хоть как-нибудь нарушить эту страшную деловитую организованность смертоносителей! Я уже не надеялась на конец, как вдруг – Конец! Вокруг совершенная тишина и синее небо, и золотисто-раннее осеннее сверкающее солнце… Мгновение этой оживляющей тишины, и радость бытия заставляет забыть только что пережитое. Я поднимаюсь. Из-за другого валуна высовывается взлохмаченная, вся в глине, голова мало мне знакомого водопроводчика из наших рабочих. Я радуюсь ему как родному. Я бегу к нему, он – ко мне. На лице у него широкая улыбка, и он восторженно говорит: «Вот так здорово!» - это и радость бытия после возможности смерти, и чисто мужское восхищение техникой и организованностью только что виденного.

 Ночь. Бежим дальше. Вокруг горят деревни. Почему-то навстречу нам движутся толпы жителей деревень. Из вопросов налету выясняется, что их выгоняют неизвестно куда воинские части. Хлеб и дома облили керосином и подожгли. Они не хотят уходить: «Умирать, так дома!», но их гонят. В основном, все пешие. Встретилась только одна телега с наспех кинутым имуществом, двумя сонными маленькими детьми и телушкой, привязанной к задку. Идут… идут… бабы с «кой-чем» за плечами, тащат за руки ребят… Выступают из тьмы на несколько мгновений и опять пропадают… Чёрное небо, чёрная земля, поток плачуще-кричаще-бегущей паники…

 Воинские части отступают. Все считают, что приход немцев в Ленинград – дело одного, от силы двух дней. Рядом со мной женщина не может в темноте найти свой партбилет и рвёт все документы подряд, которые были при ней в кармашке, пришитом ко внутренней стороне рубашки… Вспоминаю своё тогдашнее состояние: исхудавшее тело под лёгкой одеждой, пропылённые босые с сшибленно-клейкими от загустевшей крови ногами, но ничего почти не замечается мной. В груди трепещет страстное ожидание, что ещё чуть-чуть и будут сорваны липкие путы социализма…»
Я понимаю, что предавая огласке сокровенные мысли и политические воззрения моей тёти, я многих шокирую. Однако, следует принять во внимание, откинув пафосный патриотизм, что в то время Сталин был страшнее Гитлера. Он уничтожал народ собственной страны.

Другая моя тётя, Барановская Антонина Николаевна, человек огромной душевной силы и мужества, без ропота, с христианским терпением принимавшая все тяготы и события, рассказывала:

«Когда началась война, Гале (старшей дочери) было 9 лет, а младшей, Тане, 2,5 года. Власти города приняли решение эвакуировать детей. Работающих взрослых из Ленинграда не выпускали. Эвакуировали со школами, детскими садами, детскими домами. Собрали рюкзачок с вещами, надели на Галю и пришли на сборный пункт. Галя взяла Таню и пошла, но со школой Таню взять не позволили и определили для отправки с детским домом».
Тётя Тося пришла в ужас и тайком увела девочек домой.

 8 июля муж тёти Тоси, Юрий Владимирович Барановский, сумел посадить их на прогулочный пароходик, и они по Мариинской системе доплыли до Череповца. До войны тётя Тося не работала, поэтому ей удалось уехать. Вместе с ней отправили девочку – соседку, которая была немного старше Тани. На этом же пароходе ехала и внучка Николая Павловича Бычкова, Лена с бабушкой со стороны матери (дочка Юлиана Николаевича). Из Череповца тётя Тося с детьми на барке в трюме доехали до Горького. Сдала родственникам девочку – соседку и направилась к Крюковым в Козьмодемьянск. Там жили в родовом дореволюционном огромном, как помещичья усадьба, доме. У Евгении Павловны, как и у Нины Александровны, Крюковых был очень трудный характер. Жить с ними было тяжело, да и никто не предлагал остаться. Наконец получили письмо от Софьи Павловны Барановской (урождённой Бычковой) и от дяди Юры. Софья Павловна со своим мужем, Катеринским, который работал архивариусом в ЦКТБ судостроения, должна была эвакуироваться в Сталинград, и дядя Юра просил тётю Тосю соединиться с ними. В августе тётя Тося с детьми на пароходе выехала из Козьмодемьянска. ЦКТБ до Сталинграда не доехал. Их остановили в Николаевске, против Камышина. Тётя Тося сняла маленькую комнату, и Галя с сентября начала учиться в школе.

 Дядя Юра ушёл на фронт добровольцем. Им выдали продовольственный аттестат на семью. Тётя Тося прикрепила аттестат к военному заводу. Этот аттестат фактически спас семью от голода.
Фронт приближался. Был получен приказ выехать военным заводам в Казань. Людей вывозили пароходами. В ноябре Волга встала, и пароход замёрз возле Саратова. Пассажиров вывозили в город по льду. Разместили всех в здании школы, выделив не семью по два письменных стола, на которых и спали и ели. От Саратова до Казани ехали в теплушке почти два месяца. На одной из станций тётя Тося пошла за кипятком и чуть не отстала от поезда, вскочила уже на ходу.

 В Казани тётя Соня нашла семью своего племянника, Гены Розанова. Они приютили их и помогли снять комнату. 1942 год встречали у Розановых. Вскоре Геннадий с пасынком ушли на фронт добровольцами и, чуть не в первом же бою, оба погибли.
В Ленинград вернулись в 1944 году уже без тёти Сони. Она скончалась от сердечной недостаточности.
Во время войны, в Арзамасе, от дистрофии скончалась моя вторая бабушка, Корнилова (урождённая Бычкова) Анна Павловна. В детстве я очень горевала, что у меня не было бабушек, и даже завидовала тем, у кого они были живы. Возможно, по этой причине я была так привязана к своим многочисленным пожилым родственникам.

Работа в тылу

Тольский Георгий Андреевич (1906 – 1976гг), мой папа, впоследствии профессор Лесотехнической академии, крупный специалист в области производства различных видов картона, по назначению Народного Комиссара целлюлозно-бумажной промышленности СССР от 18 июля 1941 года был назначен на Ново-Лялинский комбинат, Свердловской области, для организации цехов по производству снарядов для фронта, где проработал в должности начальника строительства до мая 1946 года.
В 1945 году был командирован в Финляндию в качестве наблюдающего за поставками оборудования.

Моя мама, Тольская Наталья Кирилловна (урождённая Корнилова, 1903 – 1968гг), до войны не работала. Начала работать в Арзамасе, Горьковской области счетоводом-делопроизводителем в школе, куда мы приехали к бабушке и дедушке Корниловым летом после начала войны. Было голодно, у мамы от недоедания начался фурункулёз, она не могла ходить. К врачу её возили на саночках.

  Осенью 1942 года пришёл вызов от папы, и мы переехали к нему на Новую Лялю. Мама работала на комбинате счетоводом картонного цеха до 1944 года. С 1944г. по 1946г., до отъезда в Ленинград, - старшим бухгалтером общепита комбината, кроме того руководила кружком хорового пения в Доме культуры и в школе. Сохранилась газета «По Сталинскому пути» от 19.03.1946г., где в заметке «Художественное воспитание учащихся» директор школы благодарит маму за помощь в развитии детской художественной самодеятельности. До войны мама закончила I-й Государственный музыкальный техникум имени М.И.Глинки, педагогическое фортепианное отделение, и после войны преподавала музыку в музыкальной школе Василеостровского района. Кроме того, она окончила курсы бухгалтеров, что ей очень пригодилось при устройстве на работу в военное время.
Родители с утра до вечера пропадали на работе. По вечерам мама вела кружок художественной самодеятельности в клубе комбината и в школе. Безумно уставала!

 Весь дом был на няне (Гришиной Ефросиньи Александровне, 1900 – 1986гг), которая пришла в нашу семью в 1936 году, когда родился мой брат, Кирилл. Эвакуировалась вместе с нами и прожила в нашей семье до своей смерти, став близким и родным человеком.
Во время войны и в годы послевоенной разрухи, в условиях карточной системы, введённой по всей стране, ведение домашнего хозяйства было делом нелёгким и не меньшим подвигом, чем работа на предприятиях. Чтобы как-то улучшить наше питание, няня завела коз и кроликов. Какое-то время даже держали поросёнка. Оглядываясь назад, удивляюсь, как она со всем справлялась: семья – шесть человек, «удобств» в доме никаких, за водой нужно было ходить на реку; мы с братом малы, помощи от нас никакой, зато хлопот и волнений из-за нашего озорства – предостаточно!
В Сибири работали два маминых двоюродных брата:
Барановский Игорь Владимирович был направлен в 1941 году организовывать Анахойский леспромхоз, в1944г. переведён на должность главного инженера Удинской сплавной конторы (район Улан-Уде).
Бычков Павел Павлович водил тяжёлые товарные поезда.

 Моя самая молодая тётя, Мария Викторовна Бычкова (урождённая Скрябина, племянница В.М.Молотова) до войны жила в Пушкине. Её отец работал на Ленинградском оптико-механическом объединении. Вскоре было принято решение об эвакуации завода под Казань, где быстро удалось наладить конвейер по производству изделий для фронта. Мать с шестью детьми с большим трудом только после обращения к военному коменданту города и объяснением, что везёт племянников В.М.Молотова, получила разрешение на выезд и перебралась в Казань, где тётя Муся в 15 лет пошла работать на конвейер. Работали на конвейере в основном неграмотные местные девчонки: татарки, чувашки, мордва. Вскоре тётю перевели в заводоуправление. Училась она в вечерней школе, поступила в институт, закончила 1,5 курса и в 1946году вернулась в Ленинград, где работала в проектном институте Гипробум вместе с моим папой. Он же и познакомил её с Сергеем Павловичем Бычковым, за которого она вышла замуж. Живая, остроумная, весёлая она была постоянным объектом любовного подтрунивания окружающей её многочисленной родни!
Папины друзья юности, впоследствии профессора Лесотехнической академии, с которыми наша семья поддерживала тёплые отношения, в блокадном Ленинграде организовали на базе лабораторий и мастерских академии выпуск 27 видов продукции для фронта: в их числе – деревянные мины, ложи к пулемётам Дегтярёва, газогенераторные чурки для автомобильного транспорта, клеёные деревянные подошвы (в связи с отсутствием подошвенной кожи), горючие смеси для противотанковых бутылок и др.

 По результатам исследований Алексея Алексеевича Ливеровского был налажен выпуск из хвои витаминного препарата, каротина и наркозного хлороформа, спичек-книжек, в которых остро нуждались в городе и на фронте.
Алексей Алексеевич Ливеровский был женат на дочери Виталия Бианки, Елене Витальевне. Был страстным охотником, писал талантливые охотничьи рассказы. С юности моего папу и Алексея Алексеевича связывала страсть к охоте.
В октябре 1941года профессор Василий Иванович Шарков предложил организовать производство пищевой целлюлозы из опилок, которую можно добавлять в качестве пищевой добавки к ржаному хлебу, и пищевых дрожжей. Были построены и пущены шесть цехов на I-й кондитерской фабрике имени А.И.Микояна, ликёроводочном заводе и пивоваренном заводе имени С.Разина. В 1942 году В.И.Шарков был награждён орденом Трудового Красного Знамени.

 Непенин Юрий Николаевич, из семьи профессора Николая Николаевича Непенина, вместе с Лесотехнической академией был эвакуирован в Свердловск, где в качестве военпреда курировал предприятия целлюлозно-бумажного Комиссариата на Урале. Приезжал и к нам на Новую Лялю. В Свердловске, при переходе через железнодорожные пути, попал под поезд, и ему отрезало ногу. В госпитале он познакомился с красавицей-врачом, Тамарой Валериановной, на которой впоследствии женился.
Юрий Николаевич и его отец, Николай Николаевич Непенины были видными учёными, докторами наук, профессорами Лесотехнической академии. По их учебникам студенты учатся до сих пор.
Это была плеяда не только видных учёных, но и культурнейших, энциклопедически образованных людей, глубоко порядочных, доброжелательных. Даже внешне они несли на себе отпечаток века минувшего!

Таким получился мой «БЕССМЕРТНЫЙ ПОЛК». О жизни каждого можно было бы написать целый очерк. Их биография заслуживает внимания и уважения. Из всех перечисленных сейчас жив один Тольский Андрей Петрович. Дай Бог ему здоровья, а остальным – «Вечная память!».
10
Мне нравится