Анна и "Либерти" 13 Июня 2017

Анна и "Либерти"

Помню загородное лето, и дедовские руки, секатором срезающие золотые виноградные гроздья. Помню мускатный запах, кислый вкус виноградин и плетеную корзину, наполняющуюся крупными гроздьями на бурых тонких ветвях. Огромные прозрачные стеклянные бутыли с торчащими в них трубками уже были готовы к заливу отжатого виноградного сока в нашей комнате маленького летнего деревянного домика, выкрашенного выгоревшей о солнца зеленой краской.

Приходил друг дедушки, сосед по даче, кореец дядя Еня, точнее, Ен Юанович, приносил настойку на папоротнике. Дед утверждал, что ежедневное ее употребление является панацеей и заставлял всю семью пить ее по столовой ложке в день. На вкус она была горько-кислая, а на запах весьма противная, но дедушка был непреклонен и все приговаривал, что древняя корейская медицина творит чудеса - не в пример современным таблеткам. Я мучилась, но пила. Мне было тогда семь лет.

Мы снова возвращались с ним к винограду, он подавал мне гроздья, потом мы тащили корзину к домику, осторожно огибая взращенные дедушкой грядки смородины и кусты чайных роз, росших для красоты у самого крыльца. Потом они с дядей Еней курили, неторопливо забивая самосад в аккуратные полоски из газеты «Звезда» и молчали. Мне давали вымытые ключевой водой персики, я ела персики и слушала их молчание. Дедушка удовольствием наблюдал за мной.

- Дедушка, куда косточки бросать?

- А куда хочешь... – и снова курил.

- Дедушка, но ведь на месте косточки вырастет дерево, а там у тебя виноградник.

- Ничего, вырастет - так вырастет...

- Дедушка, а почему ты куришь не сигареты, а такой вонючий табак? Бабушка будет опять ругаться...

- А ты ей не говори. Это я на войне привык. Иногда хочется такие покурить...

Дядя Еня кивал в знак согласия.

- Дедушка, а ты немцев на войне убивал?

- Убивал...

Тут я заплакала.

- Ты чего? – удивился дед.

- Ка-ак же ты мог убивать людей? Ты же такой...

- Какой?

- До-обры-ый...

Дедушка обнимал меня, отставляя руку с папиросой подальше, чтобы дым не попадал на меня, и улыбался своими морщинками вокруг глаз:

- Ну, моя хорошая, иначе они бы меня убили. Это же был враг.

- Тебя?.. Убили? Ой-е-ей... Дедушка, а зубков почему у тебя нету, а только челюсть?

- Так цинга же была. Зубы выпадали.

- А почему ты их сразу не лечил?

- Да какое на войне лечение? Зуб заболит, пойдешь в санчасть, они его вырвут, да и все. Вот и лечение... Так ни одного и не осталось.

Дядя Еня прощался, его ждала работа на своем огороде. Дед полез в сарайчик за пилой, которую обещал ему, дядя Еня, покряхтев, вставал, и, взяв пилу, уходил.

Мы снова возвращались к винограднику. Снова в корзину ложились гроздья, щедро вызолоченные алма-атинским солнцем, некоторые почти бронзовые, иные ярко-зеленые, салатные.

- А на войне ты ездил на танке, дедушка?

- Нет, малыш, я был редактор дивизионной газеты. Я же офицером был.

- А в немцев из автомата стрелял?

- И из автомата, а одного из пистолета... Ну, ты так не расстраивайся.

- Ты же такой добрый и круглый...

- Ну вот, опять началось, - дед вытирал появившиеся мои слезы. – Держи корзину, а то сейчас упадет... Я тебе лучше расскажу вот что... У нас там, на войне, была такая типография - печатная машина типа «Либерти», кассы со шрифтом, небольшой запас бумаги. Все это помещалось в «ЗИСе». Что?.. Это такая машина с кузовом. Я был главный редактор «дивизионки», так называлась газета в просторечии. Еще было три журналиста - офицеры, два наборщика, один печатник, старшина. Ну, вот и все...

- Чего, прямо в машине печатали газету?

- Да, а где еще? Еще бывало и под бомбежкой.

- Страшно было?

- А то... Конечно, иногда страшно. Едем по полю, да еще от снарядов уворачиваемся, зигзагами...

С тех прошло десять лет. Однажды, на той самой нашей даче, бабушка послала меня достать из большого сундука, который порой служил бабушке кроватью, сетку от комаров. Сетку я принесла. Да вот только обнаружила там потрепанный, коричневой кожи, твердый планшет на ремне. Спросив у бабушки, что это, я удостоилось короткого ответа, что это какой-то хлам, и вообще пора очистить дом от разного ненужного старья. Я открыла папку. Так оказались старые, пожелтевшие и рассыпающиеся по краям записи, сделанные дедушкиной рукой с характерным вытянутым вниз «т». Дедушка в этот день был в городе. Внутренне испытывая глубокое смущение от того, что вторгаюсь в недозволенное, я стала читать.

«Ржев. 11 апреля 1943 года. Проталины, слякоть. Короткая передышка между боями. И вот опять вижу, как они идут рядом. Это Аня, Аня... Сурен, старшина помогает ей перейти через мостик. Она смеется. Казалось бы, что мне до них? Но она смеется так прекрасно. Чтобы не думать о них, я скручиваю фитиль из старой портянки и старых пустых патронов, заливаю масло. Огонь коптит сильно, но мне надо проверить набор. Журналисты наши пошли мыться в деревню. Мне хорошо одному. И все же эти двое приближаются. Я вижу, что Сурен счастлив, так зачем они идут сюда? Старшина заглядывает первым: «Товарищ капитан, военфельдшер Кравченко просит показать ей, как делается газета!» «Старшина Егиазарян, вы же знаете, я занят, и не отвлекайте военфельдшера от работы!» Я сержусь, действительно сержусь. И тут входит она, Аня. «Ну, пожалуйста, товарищ капитан!..»

Как я могу ей отказать, ее улыбке, ее нежному голосу? И вот ее русая головка склоняется над набором, она читает: «Там, где мы шагали, нам танков не давали, репортер погибнет – не беда…» Это же Симонов, товарищ капитан!». «Сегодня я разрешаю вам называть меня Гали», - зачем-то говорю я, и вижу, как грустнеет лицо Сурена, моего старшины, столько раз прикрывавшего меня в самых яростных атаках. Зачем же я это делаю? Какое право я имею? «Спасибо Гали! – говорит Аня со своим украинским «г». – Какая же трудная у вас работа!» - «Ваша еще труднее», - говорю я. И почему-то она смотрит на меня и стирает своей рукой копоть от фитиля с моего лица. Она еще проводит руками по металлическим гранкам. И уходит, попрощавшись с нами обоими. «Я провожу вас?» - спрашивает с надеждой Сурен. «Нет, спасибо, не нужно», - говорит она.

Когда она уходит, я вижу в осколке зеркала, валявшегося в машине, что лицо мое закоптилось очень сильно, я был как шахтер, только вылезший из шахты. «Выйдем, покурим», - говорит старшина.

Мы вышли. Тут я путаю времена глаголов, ну и бог с ними, я волнуюсь и пишу теперь в прошедшем времени. Он смотрел на меня, казалось, с ненавистью. «Не будь тебя...» - сказал он и замолчал. Я не отвечал тоже. Я ждал удара, но его не последовало. Он только крепко, до боли и хруста, сжал мою руку. Я стерпел. «Ты будто играешь, - сказал он снова. – Но помни, что я (он сделал ударение на этом слове) не играю». «Понял», - ответил я. Мы постояли еще несколько немного и разошлись. Из деревни шли наши газетчики.

Он рисковал всем, мой дорогой, мой любимый Сурен, но он знал и меня, что этот разговор военных, различных по званию, не пойдет дальше нас двоих. И он верно рассчитывал.

12 апреля. Ржев. Бомбежка. Осколки снаряда попали в наш ЗИС. Кассы с литерами разлетелись, попадали в воду. Тут течет какая-то мелкая речушка. Слышались разрывы снарядов. Через несколько секунд все смолкло. Сурен шарил по холодной воде руками, ища покореженные металлические литеры. Я присоединился к нему. В раскуроченной машине остались только части набора.

Мимо санитары пронесли кого-то, покрытого с головой белой простыней. Мы крикнули, кто это. «Военфельдшер Кравченко»,– ответили нам. «Ранена?» - спросили мы, бросив свои поиски. «Убита», - обернувшись, ответил санитар. И мы все искали эти литеры в темной ледяной воде, покрытой кое-где тонким ледком. Подбрасывали в кучу к сохранившейся части набора будущего номера. Часть стихотворения сохранилась:

«Там, где мы шагали,

Нам танков не давали,

Репортер погибнет – не беда.

Но на «эмке» рваной

Мы с одним наганом

Первыми врывались в города».

Журналист Петров принес статью, написанную им от руки, в ней строки: «Героически погибла военфельдшер Анна Кравченко, спасая от бомбежки раненых».

Свежие номера газет разбросаны вокруг: «Сегодня наши войска форсировали….», «дружба народов нашей страны выдержала все трудности и испытания войны и еще более закалилась в общей борьбе всех советских людей против фашизма. В этом источник силы Советского Союза…». Рядом валялась обгоревшая по краям «Памятка парторгу стрелковой роты». Я, Петров и старшина еще долго шарим руками по воде, доставая буквы...»

На этом рукопись обрывалась. В следующий раз мы были на даче ранней весной. Дедушка катался на лыжах. А вокруг вишневых и яблочных деревьев и дремлющего под снегом виноградника дымились костры, устроенные дедом. Зима выдалась холодная, и дед обогревал деревья для будущего урожая. В одном из костров торчал угол того самого кожаного планшета.

Потом снова пришла осень, и мы собирали виноград. Он удался, не зря дедушка обогревал его в холод. Тогда случилось землетрясения в Степанакерте. Сурен Егиазарян жил там, и все это время, после войны дедушка переписывался с ним. Сурен был женат на армянке, у него была взрослая уже теперь дочь. После землетрясения дедушка без конца набирал номер Сурена, но трубка отвечала короткими гудками. Он заставлял бабушку набирать номер еще и еще раз, но дозвониться не получалось. Дедушка написал несколько писем. Ожидая ответа, он заболел, поднялось давление, и доктор, качая головой, прописывал ему покой и таблетки. Наконец, дедушка дождался письма. Написала дочь старшины, она сообщила, что ее отец, Сурен Ованесович Егиазарян погиб при землетрясении, вытаскивая из-под руин соседского ребенка. Это письмо до сих пор хранится, даже после смерти деда, в папке, аккуратно подписанной им «Письма однополчан».

Помню, когда мы собирали с дедушкой тот урожай, он все смеялся, вспоминая, как я спрашивала его, гладя по голове и заглядывая в глаза: «Волосики ты тоже свои на войне потерял?» - «И волосики тоже, до волосиков ли там было, Мешок картошки?» Так он называл меня, «Мешок картошки», неся меня на закорках к нашему зеленому дачному домику.

Асель Омар

Анна и "Либерти" Анна и "Либерти" Анна и "Либерти"
0
Мне нравится