14 Июня 2017

Строки из дневника


Известие о начале войны в воскресенье, 22 июня 1941 г. застало моих родителей Александра Павловича Арского и Елену Николаевну Доленко в Парке культуры им. Горького, куда они по выходным ездили кататься на лодках. Там же, в толпе отдыхающих они прослушали выступление по репродуктору министра иностранных дел В.М. Молотова.
Чуть ли не на следующий день отцу принесли повестку "явиться для освидетельствования в Призывную комиссию Свердловского военкомата". Бабушка рассказывала, что, когда принесли повестку, отец так обрадовался, что поднял почтальона - молодую девушку на руки и закружил по комнате. Та удивилась: "Чему Вы радуетесь, ведь война?" Отец с гордостью ответил: "Иду защищать Родину!" Так воспитана была эта молодежь. Да никто и не думал тогда, что война затянется на четыре года. Все верили, что Красная армия самая сильная, что она сможет быстро разгромить любого врага. Безоглядно верил в это и мой отец. В выданной ему в военкомате справке говорилось, что он признан годным к строевой службе в кадрах РККА и зачислен в команду № 030/40. 15 августа, в 8 часов 30 минут, он должен был явиться на Кузнецкий мост, дом 6/3 "остриженным под машинку, одетым в теплую одежду и исправную кожаную обувь, иметь: кружку, ложку, две пары нижнего белья и мешок для собственных вещей". 
       Провожала его вся родня, с той и другой стороны, пришли друзья по школе и дому. Мама уже была беременна. Она и бабушка плакали, а отец убеждал их, что расстаются они ненадолго и скоро опять будут вместе. Бабушка, соблюдая приметы, сохранила  нестиранной его одежду и немытой посуду, из которой он ел перед самым уходом. Одежду я, спустя много лет, случайно выбросила, а посуда до сих пор лежит, переехав вместе с нами со старой квартиры из центра на новую  в Бирюлево. 
        Моя бабушка Анна Михайловна, мать отца, работала во Всесоюзном управлении по охране авторских прав, и Союз писателей эвакуировал тогда часть своих организаций в Чистополь. Бабушка уговаривала мою маму поехать с ней, но у мамы в Ашхабаде жил родной дядя, и она решила, что там, на юге всегда будет изобилие продуктов. Как она глубоко ошиблась. Из республик Средней Азии  мясо, овощи, зерно и фрукты эшелонами шли на фронт, и  население там голодало так же, как и в других районах страны, если не хуже. Было несколько случаев, когда приезжие студенты уходили в пустыню искать черепах и, не умея ориентироваться в песках, там погибали. 
   Наше материальное положение осложнялось еще тем, что я постоянно болела,  маме приходилось все время сидеть со мной, и как приезжая  она не получала не только денег (выручали переводы из Москвы от родных), но и карточек на хлеб. Со мной сначала было просто - спасало грудное молоко, но, когда я подросла, уже понадобились деньги на детское питание. Все, что у нас было из вещей, она продавала и тратила на меня, живя впроголодь. Обо всем этом она рассказывает в своем дневнике, который начала вести сразу по приезде в Ашхабад. "Сама же я вечно голодная, - записывает она 21 ноября 1942 г. - Все время хочется кушать. Никогда не испытывала такого ощущения. Я бы ела и ела без конца". 
     Любовью и нежностью проникнуты ее записи в дневнике о моем отце. Они оба - ребенок и муж - слились для нее в одно целое. Узнав от свекрови, что отца направили на передовую, она с горечью записывает: "Шуренок не пишет. Анна Мих. думает, что его послали на фронт. Неужели это так? Такого маленького, да не совсем еще обученного".
   После гибели отца у него было найдено мамино письмо. В нем она пишет о весьма обыденных вещах. 

"Дорогой Шурик!

Твоя мама уже в Москве. Может, она уже тебя видела! Как я ей завидую! Мне так хочется быть ближе к тебе, мой дорогой мальчик! Как твое здоровье? Мы буквально погибаем от жары. Очень душно спать. Наташа так плохо спит, что мне все ночи приходится с ней сидеть. Я ей сшила платье, и она стала похожа на взрослого человека. У нас еще одна победа. Натуся научилась сидеть на горшке и поэтому перестала пачкать пеленки. Мне приходится меньше стирать, чему я очень довольна. Прости, что я пишу тебе такие вещи, но ведь ты отец и тебе все, что касается твоей дочурки, должно быть интересно.
    Меня страшно искусали москиты. Просто вся опухла. Натусю же никто не покусал, так как я ей сделала навес из марли….
    … Ну, всего хорошего, мой милый. Больше писать нет сил. Мозги плавятся.
Крепко тебя целуем.
Твои Наташа и Лена.
11 июня 1942 г."
      В письме она сдерживает свои чувства, зато в дневнике дает им полную волю. 
     "… Дорогой наш папочка! Пусть тебя хранит наша любовь, все наши мысли и думы о тебе. Только бы ты был здоров и поскорей вернулся к нам. Ждем не дождемся этого счастливого дня. Скорей бы, скорей наступил этот день, и ты бы смог увидеть нашу дорогую крошку, мою жизнь Наташу!"
    "… Сейчас он опять в Реутове. Он очень беспокоится о моем материальном положении, пишет, что страдает оттого, что не может нам помочь. Любимый мой пусик! Я знаю, что ты бы отдал все, чтобы нам было легче жить. Учись, мой родной, а главное будь здоров, и тогда все поправится". 
    "… Шуренок говорит, что он мне мало пишет, но что в мыслях он всегда со мной. Я тоже ведь о нем вспоминаю каждый час, каждую минутку. Но мне в моих письмах хочется показать, как я его люблю, как думаю о нем, как лелею встречу с ним. А он не может написать, хоть чуть больше. Ведь каждое его слово для меня так много значит, так дорого!"
   И мама, и бабушка всеми силами старались выбраться в Москву, но для этого нужно было специальное разрешение. Бабушка все-таки работала в системе Союза писателей, была в своем ВУОАПе начальником отдела и уже в мае 1942 оказалась в столице, а мама застряла в Ашхабаде надолго.
    Письма же с фронта приходили все реже и реже. Маму страшила мысль о его гибели. 23 января 1943 г., когда его уже, действительно, не было в живых, но никто из родных еще об этом не знал, она записывает в дневнике: "От Шурика писем нет. 1 сент/ября/ получила последнее письмо. Что с ним? Эта мысль так и сверлит все время, не исчезая ни на минуту… Меня так страшит мысль, что я его больше не увижу, хочется рвать на себе волосы и кричать, кричать, кричать!"
     Отец всегда скупо сообщал родным о своей фронтовой жизни. Маме в Ашхабад он пишет, что был в командировке в Наро-Фоминске и принимал участие в боях. Бабушку он старается не огорчать и только один раз, вскользь, упоминает, что они сделали марш-бросок на лыжах в 30 км. Летом 1942 г. их часть, видимо, после боев проходила основательную переподготовку в подмосковном Реутове, тогда бабушка могла к нему приезжать. Однако уже с июня письма от него стали приходить все реже и реже и, хотя на них по-прежнему стоял штемпель Реутова, это совсем не значило, что он был там. 
     19 сентября 1942 г. он пишет бабушке письмо, не вселяющее никаких опасений за его жизнь, и она ждет весточку, чтобы к нему приехать. А он в это время был уже далеко от Москвы и принимал участие в боях под Смоленском. Его молчание длилось почти полгода, а потом пришла похоронка - узенький листок бумаги с коротким сухим текстом, напечатанным на машинке: "Арский Александр Павлович, рождения 1922 года, убит 2 октября 1942 года в 3 часа утра, осколком мины. Похоронен 2 километра Западнее дер. Красное, Темниковского района, Смоленской области". 
     Если посмотреть по карте, это место находится недалеко от деревни Королево, где родился его отец  Павел Александрович. Вот такие парадоксы иногда устраивает жизнь - отец родился в Смоленской области, а сын там погиб, защищая родную землю от иноземных захватчиков.
    Бывают на свете и другие удивительные вещи. Почти 60 лет спустя после гибели отца я встретила его однополчанина Николая Кирилловича Батаева. Причем выяснилось это не сразу. Я тогда работала в многотиражной газете завода "Москабельмет", а Николай Кириллович как ветеран войны часто писал в газету свои воспоминания. Это был милейший и добрейший души человек. Когда-то он занимал на заводе пост зам. директора по кадрам, хорошо относился к людям, и его очень уважали в коллективе за чуткость и доброту. Прошло лет пять. Однажды во время очередного банкета в заводской столовой в честь дня Победы мы оказались с ним за одним столом. Ветераны, как полагается, выпили фронтовые сто граммов, оживились и стали вспоминать боевое прошлое. Почему-то разговор зашел о моей фамилии, и я стала рассказывать о своем дедушке, поэте Павле Арском.
    - Постойте, постойте, - вдруг сказал Батаев, - а ведь я знал сына поэта Арского - Сашу Арского. – И Николай Кириллович посмотрел на меня, как будто увидел в первый раз. - Так, выходит, это ваш отец?
    Я от волнения не могла ничего сказать и только утвердительно кивнула головой.
    - Да-а-а, - протянул он задумчиво. - Хороший был паренек, добрый, отзывчивый. Пел нам песню своего отца "В парке Чаир распускаются розы". Мы его еще спрашивали, где находится этот Чаир, и он так красочно рассказывал про Крым, про море, читал стихи.
   Николай Кириллович, задумчиво смотрел в одну точку, как будто видел картину из прошлого.
   - Он погиб на моих глазах. Это произошло поздней осенью 42-го, под Юхновым. Мы с ним ночью находились в карауле. Было очень холодно, стояла странная, звенящая тишина, ни звука - ни с той, ни с другой стороны. И вдруг немцы начали массированный артобстрел наших позиций. Саша сразу упал. Я к нему подскочил - он был уже мертв. Подбежали санитары и унесли его. 
    Николай Кириллович помолчал.
    - Как же я раньше не догадался, что это ваш отец. Арская и Арская, а вот, как вы вспомнили про своего деда-поэта, так меня и осенило. 
     Такие встречи со свидетелями смерти близких на войне - редкий случай. Это просто подарок судьбы.
    Мама еще оставалась в Ашхабаде и там получила известие о смерти отца - оно шло полгода. После этого она перестала вести свой дневник, последняя запись в нем сделана 1 марта 1943 г.

Наталия

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х 

2
Мне нравится