13 Июня 2017

Ценее жизни только жизнь

Посвящается Котовой Елене Николаевне,

моей любимой прабабушке.

Сегодня бабушка опять не пойдёт на парад. Она говорит, что не любит громких торжеств и излишнего блеска медалей. Она сядет в кресло, будет долго и задумчиво глядеть на спицы, так и не начав вязанье…

Бабуля, сейчас меня нет рядом с тобой, но я помню всё, что ты мне рассказывала. Я знаю, ты не любишь громких фраз и излишней художественности, но для меня ты настоящая героиня, чьи бесценные воспоминания обрели новую форму, новый смысл жизни.

Я вновь и вновь перечитываю собственные записи, сделанные мною по ходу твоего рассказа-воспоминания, и время уносит меня в тот суровый и беспощадный сорок первый год. В памяти прокручиваются кадры до боли знакомого «военного фильма», и слышится бабушкин голос за кадром:

«Легкий летний ветерок подхватил радостные детские крики и понес их дальше навстречу неумолимо надвигающейся беде. Никто из детей тогда не подозревал о мрачной туче, которая уже сгустилась у них над головами, готовая вот-вот обрушиться на них в виде смертоносного дождя немецких бомб.

Солнце грело, травка шелестела, а озеро как обычно манило своей прохладой. Дело было в пригороде Ленинграда. Наигравшись вдоволь, бодрым шагом шли четыре девочки, четыре сестры, купаться. Самой младшей была я. Мы болтали по дороге, спорили о недавно законченной игре. Но стоило озеру показаться вдали, как мы, забывая о недавних разногласиях, дружно мчались навстречу детскому счастью! Обратной дорогой мы шли, молча, утомленные и довольные.

Когда пришли домой, мы как будто попали в другой мир, в котором живут совершенно иными чувствами - здесь не было места для беззаботной детской радости.

- Дети, началась война! Если все так серьезно, как кажется, и фронт будет приближаться, нам придется эвакуироваться, - серьезным тоном объявил нам отец.

После такого шокирующего заявления жизнь в доме переменилась. Казалось, что все только и жили в тревожных ожиданиях вестей с фронта. Так прошло несколько напряженных недель в мучавшей нас неизвестности.

Однажды, когда мы с сестрами возвращались с прогулки, увидели, что дома всё объято непонятной тревогой. Мама металась из угла в угол, собирая вещи в разные кучи.

- Наконец-то вы пришли! Марш, собираться! Мы уезжаем!- скомандовала она.

- Куда, мама?- спросила старшая сестра Вера.

- В Ленинград, а там, если повезет, сядем на поезд в Москву.

Мы, боясь вновь услышать страшное слово война, ни о чем больше не расспрашивали, а молча, пошли собирать вещи.

- Прежде всего, положите зимние вещи, - строго сказала мать.

В этот самый момент в голову закралась страшная мысль о том, что мы навсегда покидаем родной дом. События разворачивались так пугающе стремительно, что я двигалась машинально, как во сне. Сейчас я действительно вспоминаю это как страшный сон.

- Вера, проверь младших сестер, особенно Леночку. Все ли они взяли!- сказала мать и вышла на улицу, прихватив с собой лопату.

Я выглянула в окно и увидела, что мама зарывает в саду какие-то вещи. Действия матери мне показались очень странными, но небольшая надежда на то, что это может означать наше скорое возвращение, все же промелькнула.

Потом пришел отец и сказал что-то маме, от чего она несколько повеселела и приободрилась. Мы же с сестрами нисколько не сомневались в том, что благополучно сядем на поезд и уедем, ведь папа у нас и сам работает на железной дороге.

Все так и было. Мы покинули дом, но верили в то, что вернемся. Сели на поезд и уехали в Ленинград, чтобы там пересесть и уехать в безопасную Москву. Но беда не приходит одна. Та мрачная туча, наконец, прорвалась оглушительным дождем взрывающихся бомб. Надо сказать, что в семье была верующей только мать, и она меня с сестрами тайком от отца крестила. Но в ту страшную минуту мы всей семьей начали неустанно молиться, даже отец – матерый коммунист. Потому что в такие жизненные моменты даже обладатели самых неверующих душ и коммунистических умов обретают веру в Бога и искренне молятся ему о спасении.

Совсем близко бомбили вражеские самолеты, и нам казалось, что взрывы неумолимо приближаются к поезду. Это было так страшно! Помню, я тогда прижалась к Вере и шептала ей: «Верочка, правда, они в нас не попадут?»

Но бомбы взрывались, и казалось, что это будет продолжаться вечность. Но вот взрыв прогремел совсем близко, и в этот момент поезд сошел с рельс. Первый вагон был взорван. Это было настолько оглушительно, что семья не сразу поняла, в чем дело. Утешало одно, что все были живы и здоровы. Взрывы начали удаляться и вскоре совсем утихли. Первым пришел в себя отец, заявив, что надо выбираться. Раскрыв двери вагона, он помог слезть маме и мне с сестрами. Тут же было принято решение, не теряя времени проделать оставшийся путь в Ленинград пешком.

Не знаю, сколько мы шли. Помню, у меня разболелись ноги, но я этого почти не чувствовала после недавно пережитого ужаса. Мы просто шли. Просто потому, что надо было. Все молчали и никто не ныл. Все знали, из Ленинграда уходит поезд, на который мы должны были успеть. Неизвестно, о чем думал каждый из нас на протяжении всего пути? Может быть, об уютном вагоне поезда, который унесёт нашу семью в безопасное место или о недавнем счастливом прошлом, когда всё было тихо и радостно, или о тревожной неизвестности будущего, а может, просто о сытном ужине - ведь мы уже довольно продолжительное время ничего не ели. Тогда мы еще не знали, что впереди нас ждёт жестокая блокада, когда голод становился образом жизни.

Было уже темно, когда мы дошли до Ленинграда. Несмотря на сильную усталость, наша семья не стала отдыхать, а сразу отправилась на Московский вокзал. Пройдя к кассе, отец вынул удостоверение железнодорожника, на что кассирша развела руками и сказала, что мы опоздали, и поезд уже ушёл.

Вот так семья Николаевых осталась в Ленинграде, как и многие другие несчастные люди, окруженные врагами, запертые внутри кольца блокады.

Нам пришлось поселиться в одном из вагонов товарного поезда, который совсем не отапливался, спать на голых досках. Испытав такие лишения, страх смерти от разрыва бомбы притуплялся, как и притуплялось чувство голода. Нас уже не пугали взрывы, как в первый раз, когда мы попали под обстрел. Взрослые и старшие дети ходили каждый день на работу на завод, чтобы получить побольше еды. Каждый старался просто выжить. Под обстрелами мы шли, чтобы получить по карточкам кусок хлеба размером со спичечный коробок. Папа и мама, получая чуть больше хлеба, делились с детьми.

Самые яркие воспоминания о блокаде связаны, конечно же, с едой. Даже в голову не приходило, что моя мать будет перекручивать через мясорубку кожаные ремни, из которых потом варить студень. А я с сестрами буду пить вместо ягодного киселя сладкий канцелярский клей. А как мы ползали на четвереньках в соседних товарниках, искали и собирали по крупинке рассыпанное давным-давно зерно. Кушать очень хотелось.

Каждый раз, мысленно возвращаясь в те страшные дни, я чувствую, как сердце мое наполняется скорбью, невыразимой тоской по дорогим мне людям. Ведь совсем недавно они были такие молодые, здоровые и жизнерадостные… Другие, горестные мысли вытесняют те светлые воспоминания жизни до блокады, по щеке непроизвольно скатывается слеза. Эти слезы тогда еще не выплаканного горя…

Несмотря на то, что в вагончике, в котором мы жили, была очень бедная обстановка, на видном месте стоял патефон. Отец очень любил слушать музыку. В один из вечеров, когда папа вернулся с работы, он сел на стул и попросил Веру включить патефон. Зазвучала торжественно печальная мелодия. Отец очень долго и внимательно слушал ее. Потом голова у него свесилась, и мы подумали, что он уснул. Когда же мы начали его теребить, чтобы он перелёг на лавку, вдруг поняли, что папа уже умер…

Ничто не может передать всего ужаса, который нам пришлось тогда пережить! Но слез не было, просто не было сил плакать…

Вслед за отцом отправилась Вера, старшая сестра. Она тоже умерла голодной смертью. В нашей, несмотря ни на что, дружной семье было принято оберегать младших и отдавать им даже свой последний кусок хлеба. Наверное, лучше всё же самому погибнуть, чем увидеть смерть любимого человека, тем более, если это ребенок.

Мне было 12 лет, когда мы с мамой, в метель на большом куске фанеры везли тело моей старшей сестры. Было очень холодно и страшно. Страшно от осознания того, что следующей на этой фанере могу оказаться я. Когда мы привезли ее к церкви, мама долго колотила в дверь, чтобы нас впустили. Она хотела, чтобы Веру, как положено в православной вере, отпел батюшка. За дверью послышались шаркающие шаги и недовольный старческий голос. Нам не открыли дверь, а сказали, чтобы мы уходили прочь. Тогда впервые в моей детской душе зародилось недоверие к божьим людям.

Продолжались голодные дни блокадного Ленинграда. Взрывались бомбы. И каждый день был, как последний.

В тринадцать лет я пошла работать на завод. Мы: мама, я и три сестры моих, переселились из вагончика в выделенную нам комнату. Немного легче становилось с наступлением весны. На широких подоконниках, балконах, крышах домов, в парках и скверах, люди разбивали небольшие огородики. Была грядка и у нас. Становилось тепло и в сердцах измученного народа. Словно под действием весеннего солнца таял лед, который сковал страхом души этих людей в зимние, суровые дни блокады. Тогда и наша семья почувствовала, как зажигается луч надежды на прекращение войны, на прорыв блокады…»

Всё. «Фильм» закончился. Закончился на оптимистической ноте. А я ещё долго сижу, повторяя каждое слово, сберегая в памяти вехи семейной истории. Кто знает, как бы я перенесла все тяготы этих испытаний…

Моя прабабушка достойно пережила эти долгие 880 дней блокады. Сейчас ей 88 лет, но до сих пор в своей памяти она хранит те дни, полные радости и ликования души, - дни прорыва блокады, а в своем сердце - признательность к папе и сестре, которые ее любили и, можно сказать, пожертвовали собой ради её долгой и счастливой жизни. Ценнее собственной жизни может быть только жизнь любимого человека.

Карина


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х


2
Мне нравится