Носков Михаил Михайлович 25 Мая 2017

Носков Михаил Михайлович

"Родился я в 1921 году в селе Парша, Юрьев-Польского района. Сейчас это Владимирская область, а тогда числилась Ивановской промышленной.

                Семья простая, из крестьян. Нас трое братьев было. Я младший. Еще Вася — старший. И Саша — средний. Немного по тем временам. Тогда семьи-то огромные были. В деревне много родни было.

                Село на речке, на Парше. Сейчас деревня крохотная, полторы избушки, а тогда несколько сотен домов было. Как бы две деревни объединились. Мы жили на берегу, где церкви не было. А на той стороне реки церковь стояла. Та половина престижней считалась. У нас, кстати, дворовые зады прямо в речку упирались, сразу за яблонями — я там как-то зимой чуть не утонул. Отец вытянул.

                Но ничего. Выловили, самогонки лафитник дали. Я совсем пацаном был. Лет шесть, наверное. С самогонки проспал крепко.

                Развлечения простые. Рыбалка, раков ловили. Лапта, змеев пускали. Повзрослее ребята на гулянки ходили. Потом уже помню, как приезжали в гости. И вечером молодежь гулянки затевала. С разных концов села, компаниями. Балалайки, гармошка. И слышно, как к середине сходятся. Там уж только самые голосистые хороводят. Остальные помалкивают.

                Частушки все больше матерные были.

                Ероплан, зелена птица,

                Ты лети, лети, лети.

                Мою милку черноброву

                Надо трактором ети.

                Хулиганили иногда, но больше без злобы. И на кулачках сшибались, но без безобразий.

                Любили ребятишек помладше подначить. На храбрость проверку устроить. Мол, на кладбище ночь просидеть. Оно на отшибе маленько стояло. И как досидит парнишка до часа положенного, так должен выйти и полотенцем белым помахать. А остальные вроде судей — сидят и по очереди в стороне караулят. На кладбище сами не идут. От крайнего дома смотрят.

                Бабульку чуть в гроб не вогнали. Она корову ходила искать. А тут вылезает белое с кладбища. Бабуля и того... Совсем... От испуга не выдержало сердце. С тех пор перестали.

                Лесов мало. Больше поля. Так в оврагах под дубами вкуснейшая полоника росла — она крупнее лесной земляники и слаще. Мы ее щелкуном звали — ее как срываешь, так она щелкает.

                Жили в деревне до 1929 года. Тогда в деревне очень голодно было. Прямо очень. У нас двоюродный брат умер от туберкулеза. Рано очень. Не хватало питания. А аккуратный был... В пузыречек все отхаркивал. И закапывал потом — чтобы другие не заразились. Он, кстати, лунатил еще. Как-то ночью его застали. Запряг телегу без лошади. И давай на нее мешки таскать. Точно на мельницу ехал. После опять мешки растащил, телегу распряг. С утра не помнил ничего.

                Революция? Родители не воевали — отец больной был. Ну, разве, про атамана Юшку иногда вспоминали. Но тихо, с оглядкой. У нас в округе его укрывали. Их два было знаменитых. Юшка, да Огонек. Но уже и не помню, что рассказывали. Мало, да и давно было.

                Только мы. Пятеро. Остальные не успели. Как колхозы пошли, так все и завязли. Никто больше не вырвался. А мы поехали в Иваново. Отцу дали должность на фабрике. Так что мы продали, что могли — и туда. Родня завидовала. Хотя коров своих не бросили. А у нас не было ни фига.

                Три года поболтались по квартирам. А в 1932 году выстроили кооператив на Пролетарке, напротив Белой Церкви. Там сегодня Васина семья. А мы с Сашей разъехались.

                Учились в школе. Мы все трое близорукие — от мамы досталось, по ее линии. Вася-то вообще ослеп перед смертью... Так что особо не хулиганили. Кружки при школе были. Шахматы, фотокружок. Вася после стал поммастером, по тем временам — важная птица. Ткачи тогда неплохо зарабатывали. На первую зарплату купил фотоаппарат. Так мы все по очереди на нем тренировались. Семейное увлечение. Кстати, на праздники для представительства покупали папиросы «Пушка». Хорошие были папиросы. Толстые, табак ароматный. А так простые курили.

                В шахматы больше Саша и Вася играли. А мне лень было. А в турнирах больше по переписке участвовал, а Вася и Саша по первому разряду заработали. Но они на турнирах играли. Я как-то участвовал, но живот прихватило прямо неподходяще. Пришлось партию сдавать — а я уже выиграл. Так и не стал больше играть. Так что у меня только второй.

                На лето в Паршу ездили. Там хорошо летом-то. Да и мы свои вроде как. Иногда на Волгу катались. Но чаще в Паршу.

                Если до станции, приходилось до Старково ехать. А потом три километра полем. Так мы между Ледневым и Старковым просто с поезда прыгали. Тогда паровозы медленно ходили, а тут еще уклончик — он вообще чуть тащится, как пешком идет. И Паршу видно — она как раз на взгорочке. Мы с поезда прыгали и через поле туда топали.

                Саша как Вася работать после школы стал. На ткацком. В Родники уехал — там общежитие давали.

                Я после школы пошел в Энергетический институт, он на Рабочем. Почти доучился, тут война.

                Васю и Сашу не взяли — бронь. Обмундирование делали. И меня не брали — студентам больших курсов тоже бронь давали. Но карточки тогда такие крохотные были у нашего брата, что я чуть с голода не подох. Рабочие-то еле ноги таскали по усиленной пайке. А студентам вообще одно название было, а не паек. Так что ушел добровольцем. Чтобы с голода не загнуться.

1942, наверное. Меня как знакомого с электричеством хотели в связь, да вместо этого в саперы. Немного в лагерях поболтали, рассказали как мины разряжать и на фронт Волховский.

                Помню, что командир роты капитан был — я его чуть не пристрелил. А уж что там было... Уже не помню. Не надо оно мне.

                Меня как грамотного в штаб сунули. Писарем. А как узнали, что рисую хорошо, так еще и политрук приклеился. Стенгазеты рисовать.

                После, как я чуть не расписал капитана, все в училище на младшего лейтенанта агитировал. Да и гибло их — море. Ведь везде, как затычки суют. С капитаном-то просто было. Я на посту у склада стоял. Ночь, страшно. Тут еще немцы рядом с нами ночью целый взвод по-тихому вырезали. Как поросят. Те и не пикнули. Их баба наша русская к ним вывела. Чего уж она так... Так всех вырезали. А когда ту бабу поймали наши, так ее и судить не стали — солдатне отдали. Что с ней они тогда сделали... Смотреть страшно было. Она потом на елке дня два висела, пока вонять не начала...

                Вот тут я и стою. Ветер дунет — так чуть не до обморока. Курить нельзя. И сам на виду, как дурак. Уходить нельзя. Тут мне и показалось, что ветка треснула. Ну, я как и учили. «Стой, кто идет?» И на пузо плюхнулся под дерево — корни толстые, если что.

                Там молчат. Но вроде есть кто-то. А страшно. Я еще покричал. Мол, последний раз спрашиваю и сейчас от злобы пальбу устрою. Молчат. Ну, я и выдал одной очередью в темноту весь диск у автомата. Как нажал, так и отпускал, пока впустую не лязгнул.

                И ведь разводящий так и не пришел. Вообще никто не пришел! Точно я чихнул, а не стрельбу затеял.

                А с утра на разводе наш капитан вызывает меня перед строем и объявляет благодарность. За образцовое ведение караульной службы. Ну я, понятное дело, про трудовой народ и все такое.

                Он посты проверял. Один, без начкара и разводящего. Так я и дал по нему очередь, оказывается. И так точно, что если бы не сосна — ему бы башку снесло. Потом ходили смотреть туда, где прятался. Точно в голову шло. И много пулек попало. Почти весь диск в сосну пошел

                Да как это рассказать? У нас нейтралка здоровая была. Жрать нечего — голодали так, что тело пулемета только вдвоем таскали — у одного силы не хватало. Да и у немцев, похоже, не лучше было. Вот на нейтралке старые картофельные гурты с картошкой мерзлой. Так ночью мы и немцы ползали картошку копать. И не стреляли. Типа договоренности. Даже махали руками друг другу, как встретимся.

                А там же болота одни. В траншее постоянно воды по колено. Но так в этой жиже и жили. Вшей море. В туалет в эту жижу и ходили. А потом, чтобы не сильно воняло, саперной лопаткой свои сюрпризы на нейтралку забрасываешь. После лопатку кое-как протрешь, помоешь в этой жиже — и картошку на ней печь. Как на сковороде. А она мерзлая, полугнилая — растекается, как размазня, по всей лопате. За милу душу рубали. Потому как совсем жрать нечего. Горсть пшена — уже праздник. Шел добровольцем, чтобы с голоду не помереть, а тут не лучше.

                Наших побило много. Так что на передовую всех сунули: саперов, возниц, писарей, поваров. Но на наше счастье как раз немцы успокоились. Как-то немцы наступление затеяли. Дали нам всем команду — палить туда. Страшно — такой огонь, что носа не высунуть. Автомат выставил, да давай в их сторону стрелять. Может и попал в кого. Я не смотрел. Хотя вряд ли. И все так. Словом, ту атаку мы геройски отбили. А через неделю и мне руку срезало. Мина. Осколок прилетел и как ножом. Первое время и не почувствовал ничего. Потом глядь — половины предплечья нет.

                Началась моя госпитальная эпопея. Надо сказать, что повезло мне. Я из наших потом никого не встретил. Все полегли, вроде. А я вот уцелел. Только ранило уж очень сильно.

                Где меня только не лечили. Я и в Рязани был, и в Москве. Так меня постепенно до Читы и довезли. Полтора года по госпиталям — культя не заживала. Гноилась. Ее мне все укорачивали, укорачивали. Четыре раза кость пилили.

                В Чите хотели по самую ключицу отстегивать. Тут меня нянечка пожалела одна. Стала меня народными средствами лечить, за культей ухаживать. Причем, со с своего пайка. Я ей потом посылки из дома свои отдавал. Чтобы хоть как-то отблагодарить.

                Рецепт простой, да по тем временам сплошь из дефицита. Соль, сахар, хозяйственное ядровое мыло и сливочное масло. Все в одинаковых пропорциях. Получается каша. Съедобная с виду, только вонючая и горькая. Эту массу на ночь к ране и привязываешь. Она гной и вытягивает. Прямо, как шприцем. У нас теперь что-то вроде семейного рецепта.

                Вытащила меня.

                Я домой. Куда? Шинель есть, да руки нет. В институт нельзя — там чертить надо.

                Сразу на третий курс в педагогический. На физмат. Там и с Верой познакомился — женой моей. Мы с ней оба физика. Она тогда лыжница была.

                Поженились. Мне аспирантуру предлагали, да уже так учеба надоела, что я по ее распределению в Вичугу уехал. Там и проработал учителем физики до пенсии. Две дочери у нас, два внука и две внучки. Веры уже нет, а я на пенсии. Но и сейчас заочникам контрольные решаю. Такая прибавка к пенсии. Это все".

Илья Поляков
Носков Михаил Михайлович
3
Мне нравится