7 Сентября 2017

От шести до девяти

Обычно школу принято вспоминать словами из песни «Школьные годы чудесные…» Но я, к сожалению, не захожусь в ностальгической тоске, вспоминая этот период. Ничего там чудесного не происходило, кроме разве что, детства, юности. А эти состояния и без школы, сами по себе, хороши»

1.

В 1982 году мне исполнилось шесть лет, когда мама упросила директрису принять меня в первый класс, так сказать, условно досрочно. Родители жили в отдалённом военном городке , и водить меня в детский сад возможности не было, а оставлять дома одну ещё целый год родители считали небезопасным: мои развлечения в одиночестве переключились на частое использование газовой плиты, так что первый класс стал решением проблемы.

Начальная школа располагалась в бывшем здании немецкой гимназии, вмещала в себя посменно двести учеников, постоянно требовала ремонта и имела тонкую вертикальную перегородку с городской поликлиникой.

Свою первую учительницу, Елизавету Степановну, я откровенно боялась. В нашем классе учился мальчишка из неблагополучной семьи, он плохо разговаривал, и учительница любила, вызвав его к доске, «поболтать за жизнь»: « Ну, сто, Сявка, как папку зявут? Воёдя? А папка водку пил втера?» Славка, краснея, булькал чего-то в ответ, учительница подмигивала нам. Видимо, это был такой педагогический приём налаживания «дружеских отношений» с классом. Мы солидарно хихикали, при этом совершенно не желая оказаться на месте Славки, - не у всех папки вели трезвый образ жизни. Славка после уроков отчаянно лупасил каждого из нас, с кем мог справиться. Расшалившемуся ученику Елизавета Степановна могла треснуть указкой по спине, или ухватить за ухо. Тогда считалось в порядке вещей орать на нас, детей, хватать, дёргать. Даже технички имели законное право запустить в школьника половой тряпкой, если он просто пробегал мимо. Складывалось ощущение, что мы бесим и раздражаем взрослых одним своим видом. На переменах, нас заставляли стоять в коридоре вдоль стен или прогуливаться медленным шагом вперёд-назад. Всё это, как нам объясняли, делалось не со зла, а « по-отечески», в воспитательных целях. Для спасения наших глупых душ и тел. Хм, может и правда?

Один раз, мы, четверо ребят, распрыгались по коридору дикими козлами и уборщица - здоровенная тётя Настя,- зашипев матом, попёрла на нас огромной глыбой, норовя ухватить всех четверых разом. О, мы как нечаянные сопли, брызнули от неё по сторонам! Я столкнулась с одноклассником Лёшкой и, отлетев от него, угодила задом в ведро с водой, принадлежащее всё той же тёте Насте. Я думала она сожрёт меня там же вместе с этим ведром! Но нет! Она вытащила меня за шкирку, и мокрозадую поволокла к учительнице на разборки.

Долго судили-рядили, наконец, решили, что во всём виноват Лёшка - его тут же отправили за матерью, а меня, вроде как, признали жертвой и посадили на горячую батарею, «сушить репутацию». Он вернулся через полчаса, уже получивший «люлей», от вырванной с работы мамаши. Елизавета Степановна прервала урок, подозвала меня и начала предъявлять «улики» матери одноклассника: «Посмотрите, что! Посмотрите!» Она развернула меня задом и, встряхивая, как вещью, постоянно выставляла мою пятую точку то перед Лёшкиной матерью, то перед классом, то перед Лёшкой, восклицая обвинительно-назидательные речи. Лёшкина мать согласно кивала: «Уж они такие! Уж я своему поддала и ещё поддам!» Учительница, наконец, отпустила меня досушиваться, а Лёшку приговорили к публичным извинениям. Я не знала, что делать: снова слезать с батареи или оставаться на ней. Мне было страшно и стыдно от этой дурацкой «судебной процедуры». Мы же не сделали ничего ужасного, и Лёшка не толкал меня. Но мы не смели возбухать насчёт каких-то там прав и справедливости. Мы всегда чувствовали себя виноватыми. Поэтому заплаканный и униженный Лёшка прошептал: «Прости, Света!», а я со своего « чугунного трона» не менее униженная, также тихо проговорила: «Прощаю». Следующим уроком было пение. Я помню слова песни, которую мы разучивали:

-Встаньте все люди! Встаньте, чилийцы!

Мы вам ещё отомстим, кровопийцы!

Мы никогда не падём на колени!

В наших сердцах русский вождь,

Русский Ленин.

С Лёшкой мы больше не дружили. А меня ещё долго обзывали «мокрая жопа».

                                                                                      2.

У каждого в классе была обязательная общественная нагрузка. Редактор стенгазеты, ответственный за дневник наблюдения за природой, санитар (2 штуки)- они проверяли у учеников на входе в класс уши и ногти, завхоз, политинформатор, ответственный за цветы в горшках, ответственный за физкультурный инвентарь. Потом, когда нас приняли в октябрята, класс разбили на «звёздочки». Это пять групп по шесть человек. Каждая «звёздочка» соревновалась между собой по успеваемости, по поведению. На стене в классе висел список и график с показателями. В конце недели подводились итоги, и порой я плакала, оттого, что наша «звёздочка» не получала призовую картонную звезду.

В конце каждой четверти и в конце учебного года, отличившимся ученикам выдавали почётные грамоты и похвальные листы. Я свои тщательно собирала на протяжении всей учёбы. Кто-то сказал, что всё это «портфолио» пригодится при поступлении в институт и для вступления в коммунистическую парию. А я тогда очень хотела стать коммунистом! Я хорошо училась, бралась за любую общественную нагрузку. По коридорам больше не бегала... Меня хвалили, ставили в пример. Одной из первых приняли в пионеры- 22 апреля 1985 года в день рождения Ленина. Правда, нас десять лучших учеников, приняли в спортзале школы, быстренько, скоренько, а остальных, «менее достойных» – 19 мая в день Пионерии - на главной площади города, с поздравлениями и подарками от председателя горкома. Позже я поняла, что 22 апреля на площади и так было полно мероприятий. Не до нас. Нет, не подарков мне хотелось (хотя и их тоже), мучил вопрос: «Почему двоечника Яковлева почётно приняли в такие почётные ряды- так, а меня лучшую ученицу- этак, и он ещё надо мной посмеивался, размахивая подаренными карандашами? Зачем я старалась, если можно было валять дурака и бездельничать?» Обидно. Тогда у меня началось какое-то странное состояние, наверно «детский запой». Мне не хотелось идти в школу, не хотелось быть хорошей. Я придумывала себе всякие болезни, и упорно жаловалась маме на плохое зрение и боль в животе, вынуждая её ходить со мной по врачам. Доктора ничего не находили, но на всякий случай выписывали рецепты и справки для школы. Передохнув, таким образом, с недельку я возвращалась в школу и снова распевала со всеми вместе:

-Мы проснулись на рассвете,

Белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!

                                                                                 3.

Но больше чем школьных успехов, нам тогда хотелось жвачек с мультяшными картинками, цветных фломастеров и переводилок. Эти богатства были недоступны большинству ребят. Но у некоторых счастливчиков, как правило, у детей моряков, такие вещички водились. Помню как одноклассница Жанна, восседала на парте, а мы - топтались возле неё, предлагая какие-то свои детские сокровища за кусочек розовой прелести «Love is..». А она, на наших глазах, полных жалкой мольбы, небрежно отправляла в рот вожделенный кубик и, надувая пузыри, брезгливо перебирала наши дары. Порой у Жанны не было настроения меняться, и мы несчастные расползались ни с чем, но, кто-то из особенно жаждущих продолжал клянчить у неё «хотя бы дожевать». Однажды у Жанны пропали фломастеры. Она всегда выкладывала их на стол поверх учебников. Девчонка пожаловалась учительнице. Елизавета Степановна закрыла дверь в классе на ключ, отчитала Жанну по поводу «таскания в школу всякой дребедени» и приказала нам всем приготовить портфели для досмотра. Фломастеры не нашлись. Тогда она приказала нам встать и стоять до тех пор, пока кто-то не сознается. Прошло сорок минут - никто не признался. Елизавета Степановна, сказала, что пойдёт вызывать милицию, вышла из кабинета и закрыла нас. Мы начали выяснять кто что видел, кричать друг на друга. Через какое-то время вернулась учительница и спокойно произнесла: «Нашли вора? Нет? Собирайте свои вещи! Две грузовые милицейские машины с охраной и собаками уже стоят возле школы. Всех вас сейчас отправят в колонию. И даже родители не узнают где вы и не спасут вас». Ух, какой поднялся гвалт, ор и плач! Мы умоляли не отпускать нас, пожалеть, смилостивиться! И, по-моему, нас пощадили. Да, наверняка, пожалели. Ведь к десятому классу ни у кого из нас не было судимости. Но фломастеры так и не нашлись. С этого случая нам запретили приносить в школу посторонние предметы и выкладывать на парту что-либо кроме учебника, тетрадки, карандаша и ручки.

Каждый понедельник мы сдавали деньги на неделю за завтраки и обеды в школьной столовой. Завтрак на шесть дней стоил 2 руб. 40 коп, завтрак + обед 3 руб. 60 коп. Это была необязательная процедура. Поэтому я впервые задумала «крамолу»: просила у мамы деньги под предлогом «на обед», а сама прятала рублики в старом валенке. Хранила их там целую неделю, не тратила. А потом… Потом опять не тратила. Впервые тогда я познала это прекрасное чувство обладания собственным капиталом! Нас всегда учили, что деньги - это плохо, это зло. Но какое, же чувство свободы давало осознание того, что это «зло» у тебя есть. И тебе почему-то не плохо, а даже наоборот - радостно!

Вот так я помню свою школьную жизнь с первого по третий класс. Может быть, я была слишком мала, чтобы оценивать правильно свои поступки, поступки других людей. Моя первая учительница, Смирнова Елизавета Степановна, уважаемый педагог, прожила долгую трудную жизнь, воспитала несколько поколений учеников. И я не хочу обидеть светлую память о ней, своим тёмными вкраплениями. Но то, что я написала- я чувствовала тогда и чувствую до сих пор.

А все мы родом из детства…

Светлана Челнокова

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook





1
Мне нравится