1 Июля 2017

Город моего детства

В пору моего детства – счастливую, потому что закончилась война, и нелёгкую, потому что она разорила нашу страну, в «послевоенное лихолетье», Таганрог называли «большой деревней». И   - не от нелюбви. Просто те, кто гнал фашистскую нечисть от Сталинграда до Берлина, повидали иное жизнеустройство. Вот и не могли петь ему лишь хвалебную песнь, как те кулики, подпустили-таки ироничную нотку.

На самом деле, таганрожцы любят свой город таким, как есть. И тогда люди понимали: не успевал он, послевоенный, настилать тротуары под туфельки на каблучках, ботики и «румынки», явившиеся на смену кирзовым да резиновым сапогам и парусиновой «обувке». Отчаянно ныряло это ненашенское чудо в тёмную кашу, жалобно хлюпая и чавкая, а налипшую решительно сбрасывало на островках из «жужалки». Шлак от сгоревшего в печках угля, заботливо рассыпанный на протоптанных дорожках городских окраин, и впрямь, напоминал колонии жуков-жужелиц.

Моя семья жила в рабочей слободе,   походившей на сельскую местность. Наш саманный домик в два окошка в предпоследнем Артиллерийском переулке на северной окраине выглядел середнячком: встречались совсем неказистые, красовались и добротные.

Многие дома, как и наш, вырастали из землянок, – обычные «пятистенки»: возводилось четыре стены, а пятая делила его приблизительно пополам. Позже, подкопив средств, хозяева сооружали пристройки.

Современному человеку трудно представить землянку. А мне довелось побывать в доме сокурсницы, внешне – обычном. Однако переступив порог, я оказалась на земляной лестнице из пяти ступенек, ведущих вниз.

Землянки обустраивало разношёрстное население: «хохлы», «кацапы», «казаки» и жители ближних сёл, бежавшие из родных мест не от хорошей жизни. Пополняя армию рабочих, селились в слободе. Мои дедушка и бабушка, несмотря на то, что дед, воевал за «советы», считая, что «революция нужна была России, как воздух», а бабушка – сестра красноармейца, бежали с Кубани в период коллективизации и раскулачивания. Мой прадед, великий труженик, раскулачен как середняк.

В раннем детстве мне довелось бывать в соседских домах – «коробах», без внутренней стены-перегородки, с земляными полами. В них люди жили вместе с птицей и скотиной. Артиллерийские переулки, с четырнадцатого по двадцатый, зона моего познания мира, выстроились огромным прямоугольником между двух заводов: котельного и металлургического.

В конце позапрошлого столетия бельгийские капиталисты, добрая им память, построили мастерские – эмбрионы будущих гигантов энергетики и металлургии. Спланировали строительство за три версты от центра: одной – на «севере», другой – на «западе».

Двадцатый Артиллерийский переулок венчал не только рабочую слободу, но – и    город с   северной стороны. Через дорогу начиналась «огородная» земля, в летнюю пору радующая зелёными рядами кукурузы, подсолнечника. За сочными высокорослыми стеблями укрывались овощи и бахчевые, но это их не спасало от налётов «саранчи» - резвящейся детворы.

Огороды тянулись до густо поросшей балки, на дне которой журчала речушка, шумливая после дождей. А за балкой до самого горизонта простиралась степь, и по ней тянулась лента загадочной железной дороги, опоясывая Таганрог и соединяя его с другим миром. Иногда оттуда доносился призывный гудок паровоза.

На Артиллерийские переулки, через улицу Старопочтовую – с востока и Московскую – с запада, уныло глядели рабочие бараки. В их недрах находили благодатную почву «пережитки прошлого» - разухабистая вольница: пьянство, воровство, драки. Моё знакомство с особенностями барачной жизни началось одновременно с образованием.

В нескольких бараках, теснившихся к металлургическому заводу, оборудовали классы. Школу №24, сильно пострадавшую в войну от бомбёжки, не успели подготовить к началу и того учебного года. А в бараки котельного завода я бегала тайком от родни, к их обитателям-одноклассникам, за что получала трёпку, о не педагогичности розги в ту пору было не ведомо. Строгость их объяснима, несмотря на принятые властями жёсткие меры, в городе после войны орудовали матёрые преступники, а окраины наводнялись попрошайками: погорельцами, беженцами, цыганами, бродягами. Работали слободские мужчины и молодые женщины, получившие образование. Домашнее хозяйство держалось на бабушках, как правило, малограмотных, для них рабочих мест не хватало. Но им, кормилицам больших семейств, доставалось не меньше, чем рабочим литейного, бандажного и кузнечного цехов вместе взятых.  

Заводские сирены возвещали начало и конец рабочего дня. Их, вероятно, включали по привычке, часы, в основном – «ходики», были уже в каждом доме. Прежде, когда их не было, в задачу сирен входило окончательно пробудить работяг, ревели они пронзительно и надрывно.

Вечерний рёв – сигнал детворе: все высыпали встречать родных, получая взятый из дому «гостинец от зайчика», хвастались.

На весь этот огромный жилой массив был один магазин. Как в сельской лавке, в нём – продукты и товары первой необходимости. Выстроенный специально, он красовался на четырнадцатом Артиллерийском в центре большого пустыря. На безжизненном пространстве вокруг целыми днями «кучковались» неработающие: парни, взрослые мужчины, инвалиды войны. В магазин я ходила с пяти лет за хлебом и молоком, испытывая тревожность при виде этих неопрятных, подвыпивших людей.

У меня, как и большинства детей, были обязанности по хозяйству, за это «трудовое воспитание» благодарна родным: в нашем неустойчивым мире любые навыки человеку нужны всегда. Я мыла полы, на земляных – обновляла доливку, мела двор, за двором. Рвала траву и резала её для кур, скармливала козам. Носила регулярно воду из колонки, а её требовалось много. До того как провели водовод, брали её из колодцев. Помогала бабушке готовить. Рукодельничая под её руководством, тихо ненавидела вышивание «крестиком», «стебельком», «гладью» - не выполнив маминого задания, об уличном гулянье можно было не думать. Смастерёнными дедушкой лопаткой, тяпкой и грабельками помогала ухаживать за огородами. В конце лета шелушила кукурузные початки, выбивала подсолнечные шляпки, сдирала с проса зёрна, из его стеблей дедушка плёл добротные веники, лущила абрикосы на курагу, собирая косточки.

Косточки, не только фруктовые, но и животных, и тряпьё накапливали от лета до лета. И когда, наконец, в переулке раздавался звук рожка и сиплый протяжный крик возницы: «тааарксииин», в каждом доме детвора доставала припасённое и спешила к телеге, к заветному сундучку с сокровищами: керамическими свистульками, куколками, блестящими цветными мячиками, прыгающими на резинке, леденцами – петушками и рыбками на палочках!..

- Тарксин едет! Скорей, бабушка, а то разберут, - торопила я, не вникая в смысл этой комбинации звуков.

А «тарксин» оказался «Торгсином», торговым синдикатом – осколком как-то уцелевшего нэпманского отступления Ильича.

Я была единственным ребёнком на четверых взрослых и меня, можно сказать, баловали игрушками, настольными играми, детскими книжками. В шесть лет я овладела «дамским» велосипедом и коньками.

Был у меня даже домашний «кинотеатр». По вечерам у нас собирались соседские ребятишки, с восторгом они встречали «Дюймовочку», «Дядю Стёпу», «Живую шляпу», «Гадкого утёнка»…. Диафильмы мы смотрели на экране, сшитом мамой, а отчим и дедушка смастерили проекционную лампу. Она была очень большая с колпаком-отражателем.

Уличные игры, многочисленные и азартные, поглощали меня. Самая невинная – в «камушки», в неё можно было выигрывать именно их, одинаковые по размеру, ровненькие, собранные на побережье и отглаженные детскими ручонками до блеска. А ещё мы играли в «пуговку», «копейку», «ножичек», домино, карты. Эти – несли радость обладания или разочарование утрат, за которые можно было сполна получить от родных.

Самый любимый день – выходной. Вымывшись и повечеряв, мои родные и соседи одевались в чистое по погоде, выходили за ворота с судочками, полными ядрёных семечек.

Настоящее веселье было у детворы. Вымытые, принаряженные, набив карманы семечками, мы затевали групповые игры. Двигаясь растянувшимися шеренгами навстречу друг другу, и отступая, распевали: «Бояре, а мы к вам пришли, молодые, а мы к вам пришли…» или: «Гуси, гуси! Га-га-га! Есть хотите? Да-да-да!..». Собиралось, порой до двадцати ребятишек – гвалт стоял до темна.

Угомонившись, расстилали на траве рядно, старые фуфайки и одеяла. Порезвившись в «малу кучу», устраивались удобнее, безотрывно смотрели в небо, ища там признаки жизни, фантазируя, рассказывали страшилки про «чёрное-черное»: комнату, руку.

По большим праздникам от казачьих и «хохлячьих» дворов, с сумерками многоголосо разливались песни. Украинские звучали особенно напевно.

С пяти лет с ватагой сорванцов я ходила на море, купаться и рыбачить, и – в кино. В клубе металлургического завода, единственном на всю округу, до которого нужно идти минут сорок, мы давали волю своим страстям. Фильмы «Чапаев», «Путёвка в жизнь» могли смотреть бесконечно.

Добраться до центра из нашей окраины тогда было всё равно, что – на другую планету, но у меня случались такие вылазки с бабушкой на базар, выходы с мамой и отчимом в парк, в кино и даже театр.

В подарок к моему пятилетию мама впервые повела меня в театр на «Отелло». Я была в восторге, но всё испортила сцена расправы Отелло с Дездемоной. Когда мавр с ужасным выражением лица протянул руки к жене, я так заорала, что он застыл, а руки его дрогнули. Тогда мне и разъяснили, что театр – это игра, наблюдать которую для меня с тех пор – наслаждение.

Я жила в бывшей заводской слободе десять лет. Детство оборвалось вдруг, трагично – на металлургическом заводе погиб мой отчим, ставший мне отцом, роднее которого трудно представить.

Завод выделил нам комнату в только выстроенном доме в центре города, куда мы и переехали: мама, я и годовалая сестричка. Началось отрочество.

Валентина


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х




3
Мне нравится