8 Июля 2017

Ангел-хранитель для Веры

Посвящается моей матери Вере Семёновне Игнатьевой, чудом оставшейся в живых во время  оккупации в городе Волковыске                

СТЕРВЯТНИК ПРОЛЕТЕЛ…                                                                                                                    

Второй или третий день войны возле города Волковыска. Трасса пуль, выпущенных из пулемёта немецким лётчиком мессершмитта, прошла в нескольких метрах от маленькой черноволосой девочки не старше десяти лет, ранив корову и убив двух овец. Генрих или Клаус, Петер или Адольф или как там звали фашистского аса, девочку убивать не собирался, но после выполнения основного задания, связанного с налетом на железнодорожный вокзал города Волковыска в Белоруссии подходящей цели, кроме маленького  стада из нескольких коров и двух десятков овец не обнаружил.

Чтобы не возвращаться на аэродром с неизрасходованным боекомплектом, а то мало ли что, подумать могут —  фашистский ас решил поупражняться в стрельбе, пройдясь очередью вдоль стада. А туземка пусть живёт в страхе, великому рейху много работников понадобится, а заодно и живой свидетель его профессиональной стрельбы, да и другим славянским недочеловекам расскажет. Будут всегда помнить и бояться…                                                                                                                                     

Стервятник улетел, а девочка в шоке просидела несколько минут, пока до её слуха пробился стоны раненного животного, корова так жалобно мычала от боли, что пастушка, закрыв уши руками, на подкашивающихся ногах побежала домой. Заикаясь и в слезах, помогая жестами, рассказала матери  о случившейся трагедии с общественным стадом на лесной поляне. Мать сбегала к соседям, а вскоре вернулся отец Семён, пожилой мужчина не призывного возраста, который вместе с хозяевами домашнего скота отправился на место трагедии. Корову пришлось зарезать и разделать на мясо, как и убитых овец на месте. Уцелевших животных разобрали по дворам, решив, что так спокойнее. С отцом и девочкой общественность рассчиталась мясом за труды и помощь.                                                                                 

Неизвестность пугала, а фронт стремительно накатывался на ещё недавно мирный, вполне благополучный городок, до осени 1939-го года бывший в составе Польши. Почти никто из местных жителей не эвакуировался,  местная власть бежала, не заботясь о судьбе своих граждан. Граждане должны о себе позаботиться сами, а куда бежать, если на попечении престарелая мать, дети и малолетняя внучка от старшей дочери, которая была замужем за военным лётчиком. Да и не понятно многим было, какая власть лучше. Советская, которая репрессировала и сослала за Урал несколько сотен жителей Волковыска или, что будет. При поляках почти все жили лучше. На седьмой день в город вошли немцы, а маленькая девочка только через несколько месяцев перестала заикаться и просыпаться по ночам в слезах, будя криками родных…       

Эту историю мне рассказала мама, когда в моём школьном учебнике случайно увидела репродукцию картины советского художника Аркадия Александровича Пластова «Фашист пролетел», написанную им в 1942 году, а ныне находящуюся в Третьяковской галерее.                                                                                                                                                  

— Повезло твоей матери, что фриц промахнулся тогда, а то ни тебя, ни сестрёнки твоей на свете не было, — подтвердила, немного усмехаясь,   бабушка Матрёна, ровесница века и любительница обыгрывать в шашки своих внуков.                                                                       

— Не с кем было тогда играть бабушке в шашечки, — добавила мама Вера.                      

Вот так две самые близкие женщины перевели когда-то не состоявшуюся трагедию в маленькую трагикомедию из семейных преданий, чтобы не травмировать детскую психику.                                                                                                                                                

В конце семидесятых годов прошлого века в одну из первых командировок проездом через Москву удалось удачно выкроить время и побывать в Третьяковской галерее. Перед картиной Пластова «Фашист пролетел» чуть больше обычного задержался, и почему-то защемило сердце, когда на доли секунды увидел вместо мальчика-пастушка черноволосую девочку.

Трагедия одного маленького человека на художественном полотне и  миллионы уничтоженных жизней и искалеченных судеб на мгновения слились воедино…

Велика сила искусства, если в нём  —  правда, жизни.                                        

ПОРЯДОК ПРЕВЫШЕ ВСЕГО 

В первых числах декабря 1942 года фашисты гнали очередной трагический обоз с сотнями евреев на центральную станцию города Волковыска, исполняя приказ берлинских властей о ликвидации гетто.       

— Дядька Семён, тётка Мотя! Вашу Верку немцы забрали!! Вместе с жидами в  Германию отправят!! — прокричала запыхавшаяся от быстрого бега подружка, вбежав в дом Игнатьевых.   

— Господи! Что будет, с младшенькой?!  —  крестясь, запричитала мать.    

— Может, разберутся и отпустят, — вторила ей свекровь Екатерина.  

Слово «жиды» резануло слух у главы семейства, до войны антисемитизм в Волковыске не приветствовался, а осознание происходящего кольнуло в левом боку и перехватило дух. 

— Как же, отпустят… ша! Тихо бабы!  Давно забрали Верку? — спросил Семён, медленно вставая из-за обеденного стола с варёной картошкой и соленьями,  у дрожащей от холода и страха девчонки. 

— Десяти минут не прошло. Мы с Веркой рядом шли, высматривая знакомых, она споткнулась, а рыжий полицай подумал, что из колонны — влепил подзатыльник и втолкнул к евреям! Она же чёрненькая, на еврейку похожа, — выдала историю происшедшего бывшая одноклассница. 

— Пошли! Бегом!! Должны успеть до центральной станции, иначе… — Семён, пожилой мужчина не призывного возраста прихватил документы и всю наличность из шкатулки, заработок за месяц, и две пачки немецких сигарет, накинул старое драповое пальто и потёртую каракулевую шапку, валенки на босу ногу, и выскочил из дому вслед выбежавшей девочкой.  

— Верочка, девочка моя, не бойся. Папа здесь — всё будет хорошо! — прокричал отец дочери, лишь спустя полчаса на подходе к центральной станции подружка опознала рыжего полицая с помятым лицом от непробудного пьянства.  

— Вера, мы здесь с твоим папкой Семёном! — подбодрила подругу сверстница, разглядев её среди медленно идущей толпы обречённых рядом с телегой, перегруженной больными, истощёнными людьми, не способными идти самостоятельно.     

— С полицаем не договориться, из националистов и сидел при советской власти. Деньги возьмёт, сволочь и глазом не моргнёт, но ничего не сделает, — опознав едва знакомого охранника с их улицы, подумал дядька Семён и направился к нескладному фельдфебелю в очках с печальным серым лицом. — Пан офицер! Помогите! Там моя дочка, не еврейка, случайно. По недосмотру попала к отъезжающим евреям, — снимая шапку и протягивая документы младшему чину полевой жандармерии, непонимающему, что от него нужно этому русскому или поляку. 

Документы, удостоверение личности на немецком языке и справка по составу семьи на русском, но с нужными печатью и подписями были в  порядке. Пожилой фельдфебель, сам отец двоих детей, ещё раз посмотрел на осунувшегося просителя — такое преображения внешности он наблюдал впервые. Только что довольно крепкий мужчина с остатками растительности на голове превратился в дряхлого старика, пытающегося на ходу что-то объяснить представителю оккупационной власти, тыкая пальцем в список, бормоча по-славянски и коверкая немецкие слова.    

— Дочка моя, тохтер, кляйн фрау, помогите, герр офицер. Отпустите медхен нах хаус, — продолжал бормотать проситель, сунув шапку за пазуху, указывая рукой в сторону обоза и  засовывая одну за другой пачки сигарет в карман шинели жандармского чина. 

— Юде?! — уточнил для порядка фельдфебель, наконец понявший, чего от него хотят, поправив сбившуюся на поясе кобуру и подозвав рыжего полицая, приказал. — Ентлассен! Орднунг юбер аллес.     

Полицай, слышавший почти весь разговор, хотел возразить офицеру, что с такой внешностью русских уж точно не бывает. Но получив от правильно среагировавшего просителя ком смятых немецких и советских купюр не только на опохмелку, а на хорошую выпивку с приятелями — не стал связываться, а быстро вытащил из обречённого обоза испуганную чернявую девчонку с чёрными глазами и передал родителю…  

Через час вся семья собралась за столом с весело закипающим самоваром.  Отогревшаяся Вера, так до конца и понявшая, что её ожидало, сидела  рядом с отцом, вцепившись правой рукой за локоть. По другую сторону дети, средняя дочь Тамара и сын Гена.  Мать Семёна, откуда-то молча, принесла бутылку самогона и маленькую пачку чая, давно ставшего роскошью в семейном бюджете.

— Батька! А ты у нас не только лысый, но и совсем седой, — обратила внимание беременная старшая дочь Лида с двухлетней дочкой Наташкой на коленях.     

Глава и единственный кормилец большой семьи, медленно выпил стакан самогона, поднялся со скамейки, осторожно освободился от детей и, опустив голову, будто смотря под ноги, чтобы не споткнуться, неторопливо подошёл к шкафу со встроенным зеркалом. Ещё с утра уверенный, крепкий мужчина в расцвете сил поднял взгляд на себя. Из зазеркалья на него уставился незнакомый старик с заострёнными чертами лица и седыми прядями волос, обрамляющими лысину…   

« ORDNUNG MUSS SEIN», — где-то вне пространства и времени один из  ангелов смерти невозмутимо отщёлкнул маленькую костяшку вправо в нижнем ряду на счётах холокоста, вернув жизнь черноволосой девочке с чёрными глазами. 

Сергей



0
Мне нравится