1 Июня 2017

У них сахарок, а у нас корова пьяная

О Великой Отечественной войне я знаю ровно столько, сколько написано в учебниках истории. Сомневаюсь, что это дает право мне, рожденной спустя почти полвека после военного лихолетья, в полной мере понять чувства и душу свидетелей тех дней. Представить могу, понять – разве что, чисто теоретически...

– Вот то немногое, что осталось в память от мамы, – делится коллега, держа в руках видавший виды блокнот.

Я пока еще не понимаю, о чем идет речь.

– Это дневник, – продолжает коллега. – В нем детские воспоминания о войне. Мама – ребенок войны.

Сильная, на первый взгляд, женщина как-то неуверенно листает страницы. Как-то смущенно улыбается. Пожалуй, ей неловко от того, что делится самым сокровенным. А ведь в блокноте на самом деле сосредоточено гораздо больше, чем просто воспоминания. Что-то, что заставляет меня и моих современников с особым чувством относится к истории Великой Отечественной и памяти всех, кто невольно стал ее частью. Но мы можем только представить, понять – разве что, чисто теоретически…

***

1941 год. К середине июля немцы уже добрались до Чернигова. Я жила с мамой и двумя братьями. Отца не было с 37-го года. Помню в дом пришли немцы. Зашли в хату, раздвинули стол – я видела только как раскладывали сахар… Кажется, в центре стола, как царь на троне, возвышался самовар. Я сидела на печке, рядом – Веля, невеста старшего брата. «И почему немцы не дадут мне кусочек сахара? Неужели жалко?»

Один немец спросил у мамы, есть ли в доме хлеб. Мама ответила коротко: «Нет». А хлеб – семь булок – на самом деле был сохранен в дымоходе, что проходил от печки-голландки до русской печи. Немец приподнял плетью занавеску и увидел хлеб. Я поняла, что сейчас произойдет что-то нехорошее. Немец ударил маму плетью по голове и забрал наши запасы. Потом Веля шепотом говорила маме о том, что немец хотел ее пристрелить за обман, но напарник остановил. Наверное, Веля хорошо знала немецкий язык.

А перед этим жители собирались на горбочке. Это такая возвышенность, от которой дороги в три стороны расходятся: в центр, к речке и в яр. Что-то обсуждали. А меня мама дома оставила под столом. Приказала: «Никому не открывай». А когда немцы пришли, сама же велела дверь отпереть.

…Мама сказала, что моему старшему брату за отказ работать на земляных работах у немцев всыпали 25 плеток. Наверное, это больно. Жандармы не шутили, когда били. А жандармерия помещалась в «белой» школе, которую так прозвали потому, что ее стены белили известью. Школа была рядом с нашим домом – далеко ходить не надо. Однажды немцам понадобились мешки. Они пришли в наш дом вместе с соседом-полицаем. А полицаи все знали о сельчанах. Полицай в одну кучу ссыпал все, что было съестного в мешках – пшеницу, горох, семечки. Мама только спросила: «Зачем же в одну кучу?»

Знаю, что тот полицай жил после войны в родных Ведичанах. Рассказывали, что он уже пожилой вдруг завел любовь с местной жительницей. Жена ему за это глаза кислотой выжгла. Я помнила фамилию этого полиция. Но теперь забыла.

Мама моей коллеги – украинка Станислава Викентьевна Рябова. Как и другие жители села Вендичаны Могилев-Подольского района Винницкой области в числе первых ощутила тяготы жизни на оккупированной немцами территории.А потом описала все, что помнила, и никому об этом не сказала. Только в 2003 году, после смерти, ее дочь, моя – коллега, нашла дневниковые записи и теперь бережно хранит их в своей семье.

***

В хате у нас стояла кадушка, закрытая мешковиной, с брагой на самогон. Пришли немцы. Один – высокий, в кожаном пальто, перчатках, фуражке, блестящих сапогах и с плетью в руке – спрашивает у мамы, что в кадушке.

– Брага, – пожимает мать плечами.

– Вылить! – командует немец.

Как только немцы ушли, мама опять перегнала свекольную брагу на самогон. Смелая она была, не побоялась того, что за непослушание могли расстрелять. Помню, остатки той свеклы после самогона мама отдала корове. А та на утро на ногах не стояла. Вставала и падала, вставала и падала. Мы смеялись над пьяной буренкой.

Румыны были добрее что ли, или сговорчивее. Как-то румын заглянул к нам:

– Цуйка есть?

Мама с опаской наливает ему полный стакан. Это я потом узнала, что цуйка – водка. Румын тогда выпил и не поморщился. Так и ушел без закуски.

***

Если румынам на складе «Заготзерно» дать 3-5 куриных яиц, то можно было набрать столько зерна, сколько унесешь. Вот и бежим с братом и его другом по дорожке. Довольные, с полными карманами зерна. И вдруг – бац! Это друг Коленька шлепнулся животом на землю. Не помню, плакал он или смеялся, но я хохотала.

У Николая отец был высокого роста, работал машинистом, а в 47-м умер от туберкулеза. Позже самого Колю придавило вагонетками на кирпичном заводе. Выписали его из больницы, молодого, всего в гипсе. Он женился потом на Вере, дом построил – красивый, со стеклянной верандой. Мы с подружкой Ниной любили наблюдать, как Николай делал шкатулки из цветной соломы или ладно играл на гармошке или балалайке. Умер Николай Степанович в 55 лет, дружочек детства моего…  

А в местном магазине брали все, что хочешь. Помню, стою у ящика и беру спички. Принесла маме несколько коробков. А брат взял в магазине мандолину и каждый день на ней играл, заставляя меня петь «Катюшу». Если я плохо пела, он меня ругал. Артисты.

– В этом блокноте были записаны и песни, и высказывания известных людей, и схемы вязания паутинок, и просто житейская мудрость, – рассказывает коллега, и замокает. Опять как-то смущенно.

Впрочем, она говорила что-то еще. О маме, ее судьбе после войны, статное походке и природной грамотности. Но я, признаться, слушаю невнимательно, потому что думаю о другом. О том, что прочитать этот рукописный блокнот и забыть, невозможно. Не забывается такое никогда. Но мы может только представить, понять – разве что, чисто теоретически…

–В послевоенные годы по воле судьбы маме пришлось покинуть родину, – как бы между делом замечает коллега. – В 60-х она, пожалуй, была единственной женщиной в Оренбургской области с таким редким именем – Станислава. Отец рассказывал, что когда знакомил свою избранницу с родными, то его троюродный брат Станислав, мамин тезка, подумал, что гостья, представляясь, дразнит его. Кстати, папа, тоже дитя войны, был родом из Пензенской губернии. Мама нередко говорила, обращаясь к отцу: «Хорошо, что у нас в войну корова была, мы траву, как вы, не жевали…»

***

А как-то за магазином я обнаружила гору резиновых пробок для бутылок. В то время немцы начинали отступать и нам велели забирать из магазина любой товар, чтобы он врагам не достался. Я маме пробки принесла. Пробки – это ведь тоже товар.

***

Наверное, лошадей оставляли во дворе. А во дворе всегда грязно. И лошади топтали эту грязь. Помню сани, или подводы, запряженные лошадью, которая порой беспомощно топтала во дворе грязь, перемешанную с соломой. Это могло быть и в тот момент, когда врагам дали отворот-поворот, когда погнали их прочь от советской земли.

А потом было лето. Прошел слух о том, что в лесу сел трехмоторный самолет с сгоревшим мотором. Побежала в лес – и правда! Поляну занял большой самолет. Я пыталась определить, с какой стороны мотор сгорел. До сих пор кажется, что с левой. Как я, совсем глупенькая девчонка, могла оказаться одна в лесу, и как потом добралась до дома, не помню. Но самолет видела. Точно…

Согласитесь, сложно в очередной раз отправляясь за продуктами в супермаркет, понимать, что когда-то война не то что не ставила перед выбором: купить обычную «Докторскую», или тратиться на «Бромшвейгскую», она вообще лишала возможности выбирать. За исключением, пожалуй, выбора между жизнью и смертью.

Сегодня мы понимаем гаджеты лучше, чем наши отцы и деды в войну понимали язык врага. Знаем толк к дорогих пиджаках, тогда как наши отцы и деды знали лишь покрой солдатской шинели. Мы не терпим голода, не слышим свиста пуль, не топчем мины. Мы не делаем многого, что делали освободители советской земли. Память – она важнее материального. И она не должна оставить внутри тех, кто счастлив и благополучен, в том числе, благодаря предкам, камень вместо сердца. Будем чтить, гордиться и хранить имя каждого отмеченного войной. Достаточно доброго слова, редкой слезы, взгляда, торжества духа и чувства патриотичности. Потому что представить можем, понять – разве что, число теоретически...

Екатерина



0
Мне нравится