6 Июня 2017

Кофе, который точно будет

Теперь я могу с уверенностью сказать, что все мои многолетние попытки найти свой способ заварки кофе, — к слову сказать, увенчавшиеся успехом, — это детская память того аромата нехитро приготовленного кофе с молоком, который я вдыхал утром каждого дня моего пребывания в гостях у дедушки в Смоленске во время летних школьных каникул. Ароматы менялись, искажались и преломлялись, но стремление приблизиться к тому, детскому, оставалось неизменным все годы, а потому и запомнились. Вот и расскажу я об одном преломлении, вызванном внезапным и полным исчезновением кофе — во всяком случае, из обычной продажи.

После армии я поступил в МИФИ. Сейчас он известен тем, что здесь впервые в России открыли кафедру теологии с попом-архимандритом... А раньше это была легендарная кузница кадров так называемого Среднемаша, формировавшего ядерное могущество СССР. Нам, студентам первого курса, до того могущества было ещё далеко, так как неотвратимо приближалась зимняя сессия. Были последние числа ноября, но студенты-физики — народ, как известно, неунывающий,— устроили в 3-м корпусе общежития факультета «Т» грандиозный вечер, внезапно посвящённый борьбе с курением. Впрочем, для меломанов это как для пьяницы — был бы повод. Всё должно было произойти на первом этаже, в клубе им. Рокуэлла Кента — был такой друг Советского Союза, романтический символист. Писал пейзажи, в которых преобладала суровая природа американской Аляски, так приятно ласкавшая взор советского человека через узнавание на грани смешения с Севером отечественным. Как и нынешняя кафедра теологии, клуб им. Рокуэлла Кента (в обиходе мы называли его просто — эРКа) был первым в СССР студенческим клубом. Вот что о нём потом напишут историки музыки: «...Московским ньювейв-эпицентром стал клуб “Рокуэлл Кент” в МИФИ, оказавший серьезное влияние на формирование отечественной рок-сцены — там прошли первые концерты «Аквариума», «Зоопарка» и «Кино»...

Теперь понимаете масштаб наших ожиданий от этого внешне неубедительного повода? Сам я никогда не курил, но ажиотаж вокруг вечера был такой, что пробраться удалось только по одной причине — я заранее пригласил на вечер знакомую девушку и её подруг, нехватка которых в стенах МИФИ была невероятной, — поэтому пустили нас без малейшей задержки на входе. У моей девушки, Наташи Киселёвой, было не очень весёлое настроение — её отец, преподаватель кишинёвского политеха, страдал от неизлечимого заболевания, и головные боли ослабевали лишь от постоянно повышающейся дозы кофе. Доставать его становилось всё труднее, да и покупали в единственно надёжном месте, отстояв огромную очередь от самого метро — в Чайном доме на улица Кирова. И вот накануне антитабачного вечера кофе исчез. Абсолютно. Как потом выяснилось, не столько из-за неурожая в Бразилии, сколько из-за просчётов Госплана. Не удивительно, что сразу в центральной прессе как по команде появились статьи о его невиданной вредности. И вот организаторы вечера в клубе имени Рокуэлла Кента, впервые поломав многолетние традиции, на столы поставили не баночки дешёвого растворимого кофе по 50 копеек, а банальные заварные чайнички.

Студентов и аспирантов в тот вечер набилось как никогда. Мы небольшой компанией уселись за круглый стол на самом краю большого полутёмного зала с низким потолком, обычно затянутом пеленой сизого дыма сигарет. Вечер начался с объявления конкурса: за пять минут каждому представителю стола надо было придумать антитабачный текст на злобу дня и озвучить его. Всем положили по листку бумаги и карандаш. Победителю что-то посулили, но мы с краю даже не расслышали что. И понеслось... Рядом все стали что-то быстро писать, но у нас за столиком это делать никто не собирался — видимо, понимали всю бесперспективность состязания с предсказуемым концом, — в среде ядерных физиков поэтом слыл каждый. Тогда я не спеша взял листок и написал банальное: «Куренье — вред, табак — отрава...» Задумался на секунду, посмотрел на сидящих и судорожно пишущих, и дописал: «В эРКа опять людей навалом». Засомневался — какая-то неубедительная рифма получается — «отрава», «навалом»... Остановился, глянул в непривычно прозрачную чистоту темного зала, и вдруг на одном дыхании: «Никто не курит, скучно даже. И дыма нет, и кофе также». Показал Наташе — она скользнула по написанному, на последних строчках у неё сверкнуло подобие улыбки и даже слегка фыркнула.

Отведённое время закончилось. Ведущий обошёл все столы и собрал листочки. Наш оказался в самом низу. И началось! Что только ни звучало — народ читал прозу, рассказывал анекдоты, басни, но всех затмил явный фаворит, известный факультетский поэт очень маленького роста по фамилии то ли Собакин, то ли Босмит, который захлёбываясь и сбиваясь читал самую настоящую антитабачную поэму! Поэт был многословен. На десятой минуте в зале заскучали, кто-то стал громко проявлять недовольство — очевидно, сомневались, — за пять минут такое сотворить даже Пушкину было бы проблематично. Ведущий уговаривал дослушать, но всем и так всё было ясно... Поэт Собакин закончил и ведущий явно собрался объявить его победителем конкурса. Неужели забыли? Я встал из-за стола и громко спросил: «А где наш? Там, в самом низу...» Ведущий нехотя выудил из стопки листок и протянул мне. Однако начать мне не дали — все продолжали шумно возмущаться явной подставой. С трудом уговорив затихнуть, ведущий объявил наш стол. Не глядя в текст, я громко и с выражением, почти как когда-то на поэтическом конкурсе в нашей одесской школе № 38, продекламировал:

Куренье — вред, табак — отрава!

В эРКа опять людей навалом.

Никто не курит, скучно даже.

И дыма нет,.. и кофе также.​

На последней строчке народ грохнул. Самый шумный — слегка выпивший аспирант и завсегдатай клуба по имени Артемий, прославившийся организацией в холле 4-го этажа бильярдной под табличкой«Проблемная лаборатория по изучению взаимодействия шаров»,— показывал на меня и кричал: «Приз ему! Приз!» Все смеялись и горячо поддерживали. Ведущий куда-то нырнул и, растерянный, появился с огромным двухкилограммовым тортом в руках. Это и был главный приз, который он не без колебаний, но под гулкое одобрение зала в конце концов торжественно мне и вручил. На лице сидящего рядом поэта появилось плохо скрываемое недоумение... Я пообещал ему, что мы с ним поделимся обязательно. Но он гордо отказался и, слегка обиженный, тихо пересел от нас подальше, поближе к своим друзьям. Через несколько минут на все столы разнесли торты — правда, обычные, небольшие, с приторными разноцветными розочками.

Вечер прошёл прекрасно. Крутили редкие для того времени западные виниловые пластинки на высококлассной аудиотехнике. Когда запустили медленную музыку, мы с Наташей не стали ждать, а сразу пошли танцевать в тесное пространство между столиками. По тому, как во время танца она неожиданно всем телом прильнула ко мне, я понял, что она отошла от своих грустных мыслей... Вечер ещё не закончился, но наша компания, к вящему неудовольствию некурящих мифистов, желающих познакомится с красивыми девушками, засобиралась в своё общежитие на Ждановскую — к сессии в МИУ, Московском институте управления, относились гораздо серьёзней.

Вскоре кофе опять появился во всех магазинах, но он уже не помогал. Отец Наташи после этого прожил недолго. И хотя он очень хотел видеть нас одной семьёй, этого не произошло по разным причинам — мы переписывались, иногда встречались или перезванивались, чтобы обменяться новостями об изменениях в наших жизнях, да так и оставались друзьями до недавних пор, пока наши взгляды на события в Украине не оказались перпендикулярны друг другу. Но хотя бы внешне её жизнь сложилась хорошо. После обрушения Советского Союза Наташа с семьёй выбрались из-под его развалин и переехали из Кишинёва поближе к центру Европы. Её муж — Иван Данильянц, уже как иностранный тренер готовивший сборную Молдовы на чемпионат мира по футболу в конце девяностых годов, до недавнего времени возглавлял детскую футбольную школу клуба «Рубин» в Казани и каждый выходной летал к своей разросшейся семье в Австрию.

Аспирант Артемий спустя несколько лет трагически погиб. Дежурившая на вахте бабуля, которую все величали «Божий одуванчик», рассказала мне, что он забыл ключ от бильярдной, и, вечно подвыпивший, полез на 4-й этаж по пожарной лестнице. Не удержался, сорвался... Сам поднялся, медленно дошёл до вахты, сел на диван и затих. Приехавшая «Скорая помощь» констатировала смерть от разрывов внутренних органов.

Поэт неоднократно был замечен на литературных вечерах в Политехническом музее. После окончания МИФИ закончил ещё и журфак МГУ, стал заниматься исключительно литературным трудом, в 90-х годах основал детский журнал «Трамвай» — и всё это под своим студенческим клубным псевдонимом «Тим Собакин».

А я шестнадцать лет назад, подменяя своего друга в книжном подвальчике психологической книги издательства «Смысл», нацепив на грудь бейджик, где ниже моего имени было целых два слова — зачёркнутое «психолог» и дописанное «физик», — встретил очень красивую девушку Татьяну. Она оказалась чрезвычайно интересным и умным собеседником, талантливым психолингвистом и переводчиком. Сейчас у нас растёт маленький сын Ярослав, наш главный приз. Он иногда подходит к нам и, шумно выражая удовольствие, вдыхает аромат кофе. Кофе, который точно будет.

Да, чуть не забыл — мой рецепт крайне прост: кофе должен быть колумбийским, мелкого помола, вариться в турке только до температуры 68 градусов и подаваться без молока и сахара, но с густой пенкой. Тогда яркие воспоминания и вам, и вашим детям будут обеспечены на всю жизнь.

Алексей

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х






0
Мне нравится