4 Декабря 2017

За железными дверями

Девяностые - навье время, лихолетье, которое я наблюдала, будучи запертой за железной дверью. Я была слишком маленькой, чтобы вычудить что-нибудь деструктивное и запретное, как многие тогда, и родители воспитывали строго. Оставалось только слушать, смотреть, удивляться и иногда пугаться. Прислонившись к входной двери, порой я слышала шорохи и стоны тяжелой мебели, звон ножей и посуды, сдавленное рычание замотанной пледом собачьей морды. Это у соседей этажом ниже вышибли дверь и все вынесли, подчистую, до последнего стула, а большой игривый пудель не смог помешать грабежу.

В те годы нажитое добро доставалось не так, чтобы просто. Всем было непросто. Отец и мать развелись, не дожив всего ничего до развала сверхдержавы, словно предчувствовали распад союзных республик и возврат их в собственные границы.

Тогда мать принялась собирать журналы Burda, приносила домой дефицитные ткани и все кроила, стачивала, наживляла и просто шила для себя и других в нерабочее время. Неизвестно, то ли ремесло портной помогало держаться на плаву финансово, а то просто помогало держаться на плаву. Я была слишком мала, чтобы понимать, что происходит, почему под дверью все время кто-то чужими голосами просил воды, соли, соды, аспирина, хотя в доме у нас его никогда не держали. Или просто неизвестные в тихой задумчивости начинали ковырять непонятными инструментами замки и, спугнутые соседями, уходили ни с чем.

Однажды мать не выдержала и потратила всю зарплату на большую и тяжелую, темную, почти черную, железную дверь с рядами выдвигавшихся из нее хитроумно валиков – такой замок быстро не вскроешь, не подденешь. Строго настрого запретила мне отвечать про какого-то Ваську из пятьдесят шестой, которого все время просили, и я послушалась, писклявую кошку уносила на цыпочках от двери, зажимая той пасть – чтобы не мяукнула.

Я уходила в единственную комнату играть в такие же странные игрушки, как-то лихое время. Неверное, зябкое, обманчивое, опасное. Игрушки - лисьи лапы, хвосты и даже головы, непременно с тремя дырками – две на месте глазниц, одна повыше, от пули. Шкуры, мне казалось, были волшебные, золотисто-желтые, не как сегодняшние лисы, пыльно-серые, похожие на давно не мытые дождями песчаные барханы и степи. Те звери были другого, неземного оттенка, бело-золотого, как добрые силы, как видения и сны о чистом и неземном. Таким можно дверь открыть не на цепочке, а сразу нараспашку – лишь бы поскорее зарыться в длинный и чистый, сверкающий мех.

С тех пор кем мне быть в детском саду на утренниках, вопрос не стоял. Пока другие девочки дрались за звание принцесс и королев и горько рыдали в уборной, если им случалось встретиться в одинаковых платьях, я облачалась в вязанную кофту и юбку с запахом, скроенную за ночь из одного куска, терпеливо ждала, пока мать пришьет к ней лисий хвост, даст мне в руки по лисьей лапе и надвинет на лицо платок с лисьей мордой, сквозь глазницы которой, словно через шаманскую маску, я буду смотреть на мир обычных людей. Мать всегда почему-то зашивала старательно с изнанки дыры в лисьих головах от судьбоносных пуль, а я, напротив, не чуралась играть зло так натурально и бесхитростно, как только могла. Я делала это самозабвенно, выпуская на волю свой маленький садизм, испытывая неподдельное острое удовольствие, когда в конце спектакля охотники будто бы лишали жизни меня, коварную Патрикеевну.

Когда материна шуба была закончена, перепало и мне обрезков на закрытую болоньевой тканью шубейку, чтобы не промокала от снега. Девяностые подходили к концу, а я все носила ее, и матери приходилось все больше доставлять недостающей ткани и меха на рукавах и подоле.

Помню, как ждала ее на заднем дворе школы, забрасывала урны и дочь завуча снежками, строила снежные бастионы, наполняла их новыми патронами. По одной разбирали по домам моих подруг. А я непременно оставалась одна под сияющими теплом и запахом булочек окнами школы. И вокруг не было никого и ничего, только белое полотно на земле и асфальте, белая крупа, сыпавшаяся с сизовато-бурых небес, оседавшая на золотистом лисьем мехе капюшона. Я видела, как по одному забирали детей у этой снежной бесконечности их матери и отцы, чтобы за железными дверями поделиться накопленным за день душевным теплом. А если не запереть его ото всех – улетит, растает, выметется бойким говорливым дворником и уедет в большой и ревущей мусорной машине куда-то далеко и навсегда, туда, где никто никогда его не найдет и не обнимет в ответ.

Дарья Тоцкая





5
Мне нравится