20 Октября 2017

Гламурный нищеброд

   Московские девяностые сильно отличались от провинциальных. Если на местах тупо старались как-то выжить, то в столице жили, вдыхая эту жизнь полной грудью. Денег, конечно, не было. Вернее, были, но не у всех. Засыпанные кокаином и жиром редактора модных журналов диктовали правила поведения, а мы свято следовали им. Стиль тогдашней жизни я бы охарактеризовал как «гламурный нищеброд»: понтов полные штаны, а в кошельке ветер свищет. Но кому хочется быть беспонтовым?
    Помните слово «рейвер»? Мы выбросили к такой-то матери все свои ксивнички и фенечки, состригли длинные волосы и покрасили головы в немыслимые цвета. В секонд-хэнде на Аэропорте я купил настоящие американские кожаные джинсы (часть суммы мне пришлось одолжить у товарища, потом расплатился музыкальным центром Panaconic с двумя кассетами, радио и CD), а на Авиамоторной - шузы Swear на 8-сантиметровой платформе.
 

   Я работал в бригаде художников клуба «Пилот», оформляющей шоу одной из самых модных площадок Москвы, где выступали и Олди из «Комитета Охраны Тепла», и «Аквариум», и «Иванушки Интернэшнл» ещё с Игорем Сориным. Помню, как мы делали для Лики Стар розу из papier mâché. А за какую-то вечеринку с нами расплатились коробкой рома «Малибу», который оказался совсем не ромом, а каким-то кокосовым ликёром. У меня всегда были проходки-флаеры, это такие открытки, по которым можно было бесплатно попасть в клуб и всю ночь тусовать под самых актуальных диджеев. Номинальный билет, кажется, стоил немыслимых 20 долларов.
    В другие места я прорывался как журналист. Я уже кое-где публиковался, но корочки ещё не было. Я выдумал несуществующее СМИ с безликим названием «Арт-медиа», и на самые важные для себя вечеринки аккредитовывался именно так. Да все так делали, кому очень надо было клубиться. Однажды какой-то фейсконтрольщик, глядя на мою камеру, спросил: «Зенит - хороший фотоаппарат?» Я дико оскорбился, у меня был японский Pentax K-1000, полная механика. Ты бы заглянул в видоискатель и почувствовал разницу.

    Но не рейвом единым. В Музей кино на Красной Пресне я проходил по вгиковскому студенческому. Пересмотрел всю классику, подружился с Владиком и Машей, после сеанса частенько заглядывали в «Шкуру» на Васильевской, где чай с чабрецом, портвейн за 5.20 и невозмутимый бармен, похожий на телеведущего Познера. Там мы вели неторопливые беседы о Фрице Ланге, Билли Уайлдере и Вацлаве Ворличке. Ворличек ведь не только «Арабеллу» и «Три орешка для Золушки» снял. Но и удивительно милый трэш типа «Утопить доктора Мрачека» или «Не поесть ли нам шпината?»
А когда в Москву приехал великий Лео Каракс (с ним спала сама Жюльет Бинош!), кинозал был забит под завязку. Я осторожно пробирался мимо сидящих на полу киноманов, стараясь ни на кого не наступить своими шузами на адской платформе. Но во время показа позорно заснул. Это был мой день рождения.
    Много разного было. И Prodigy практически на Красной площади, и заправленные водкой арбузы в культурном центре «Дом», и феерические пати в сквоте у Петлюры. Чуть позже появились «ОГИ» в Потаповском, «Китайский лётчик» и «Вермель», но это уже ближе к миллениуму.
Когда я понял, что рок-н-ролл умер? Наверно, в то майское утро, когда нетрезвая компания вывалилась из прокуренного «Третьего пути» на Пятницкую. Внезапно мы решили выдвинуться в Строгино, чтобы продолжить банкет. За нами пыталась увязаться легенда русского рока, основатель группы, которая и теперь собирает стадионы. Но рокер был прямолинейно послан, а чтобы не очень обижался, кто-то добрый выдал ему початую бутылку палёной водки. Выросли новые мальчики.

 Дюк Митягов

  Текст взят с согласия автора с ресурса 





3
Мне нравится