30 Июня 2017

Шушувич

ВНИМАНИЕ! КОНКУРС «ФОТООТРАЖЕНИЕ ДЕВЯНОСТЫХ»!
Только до 30 июня 2017 года оргкомитет проекта «Народная книга» принимает конкурсные авторские фотоработы (снимки из семейных архивов) по теме «Были 90-х» . Самые оригинальные и выразительные снимки будут опубликованы в книге «Были 90х», публикация которой планируется в ноябре-декабре 2017 года. Остальные присланные работы будут опубликованы на ресурсе «Народная книга. Были 90х».

После института, в девяносто восьмом, я стала госслужащей в миграционной службе маленького городка. Сидела в отдельном кабинете.

Дел было мало, посетителей еще меньше, из оргтехники — только телефон.

Почти весь рабочий день я читала книжки. И писала друзьям в Москву и Петербург длинные обстоятельные письма.

В кабинете стояла библиотечная тишина.

Как-то зимой, в обеденный перерыв, ко мне пришла крыса. Через дырку в полу.

Выбежала на середину кабинета и остановилась.

Я взвизгнула, уронила бутерброд и поджала ноги.

Крыса отпрыгнула в сторону и замерла. Большая, темно-серая.

Нюхала воздух и смотрела на меня.

А я — на нее.

На макушке топорщился чуб.

«Это крыс!» —  определила я по прическе и осторожно кинула кусочек сыра. Потом хлеба с маслом и веточку укропа.

Хлеб и сыр он сточил в секунды, а укроп унес с собой.

—  Нарву цветоов и подарю букет, — пробормотала я, когда он вместе с укропом исчез в дыре. – Той девушке, которую люблю.

Обитать в одном помещении с грызуном не хотелось.

Я сделала большую плотную пробку из бумаги и картона и запихнула в дыру.

Мне виделось, как крыс, уткнувшись головой в преграду, удрученно разведет лапками, мол, черт возьми, закрыто, и повернет обратно.

Наутро весь кабинет был запорошен белым и желтым конфетти.

Крыс разгрыз пробку и разнес ее остатки повсюду. Получилось очень нарядно.

Как будто Новый год.

Еще он украл со стола мой кохиноровский карандаш.

—  Новый год только через две недели,  — бурчала я воображаемому крысу, подметая кабинет. — А ты уже празднуешь. И подарки сам себе даришь.

Несколько раз я придумывала гуманные способы заткнуть выход, то старым тапком, то тряпками, то опять же —  картоном.

Но всякий раз крыс либо выталкивал преграду, либо разгрызал.

 — Ладно,  — махнула я рукой.  — Живи! Вместе веселее.

Я назвала его Шушувич.

— Что за имя такое — Шушувич? —  удивлялась Надя из соседнего кабинета. —  Пусть уж как бывший белорусский президент зовется — Шушкевич!

— Но я не хочу сидеть в одном кабинете с президентом,  — пугалась я. —  Бывшим. К тому же Шушкевич — звучит как шепелявая «сушка», Сушкевич-Шушкевич, а Шушувич —  от крысиного имени Шуша, только мужского рода. Благороднее.

Надя смотрела на меня как на помешанную и больше не приставала с советами.

Шушувич появлялся не каждый день. У него было свое, только ему известное, расписание.

Он никогда не пугал моих редких посетителей. Выходил, когда я оставалась одна.

Сначала слышалось шуршание, потом мелкие цок-цок коготков по полу, и вот он уже в центре кабинета. Потом  — пробежка под шкафом, к двери, под стол, и — мимо меня — к норе. Фших! — и нет его.

Порой он хулиганил по ночам.

Сгрызал карандаши, ручки и ластики.

Оставлял на заявлениях вынужденных переселенцев свои крысиные какашки.

Возможно, так он выражал несогласие с миграционной службой. А может и с политикой государства.

По утрам я сметала со стола стружки, отряхивала заявления и ругалась.

— Это ж строгая отчетность! —  трясла я бланками. — Мне голову за каждый оторвут, а ты гадишь на них!

Мне казалось, крыс притаился где-то в дырке, наблюдает и ехидно хихикает.

Однажды он сожрал клеящий карандаш. Увидев остатки на столе, я чуть не зарыдала, тут же позвонила маме и стала уточнять — не умрет ли крыс, не склеятся ли у него внутренности.

Мама посмеялась, мол, для него это суфле или зефир, поэтому нет, не склеится ничего.

Успокоившись, я прочла Шушувичу длинную нотацию, что есть вот так, за здорово живешь, мои тюбики с клеем и ручки — редкое паскудство. Потому что канцлерскими принадлежностями меня моя служба не снабжает. Все покупаю сама. Ну, повысили мне в прошлом месяце зарплату с трехсот до шестисот и что? Помада стоит сто, бутылка масла —  пятьдесят, клей — двадцать.

—  Вот бумага —  она казенная! —  крикнула я в дыру. —  Ее и жри!

Слышал Шушувич меня или нет — не знаю. Но с тех пор он перестал поедать мою чиновничью канцелярию. Так, раскидает, потопчется, и все.

В благодарность я стала подкармливать его остатками обедов.

Как бездомную собаку. Или кота.

За зиму я привыкла к нему, и, когда он не появлялся, даже скучала.

В марте, в празднично-выходные дни пришли рабочие и залили дырку в полу. Бетоном. Наглухо, мощно.

Вернувшись, я поняла, что осталась в кабинете одна.

Без своего приятеля-коллеги.

Через месяц мы с ним случайно встретились на первом этаже, в туалете (четыре «очка», деревянные перегородки и холодный ветер снизу).

Я зашла и увидела чубатую крысу. Не бывает же в одном здании двух крыс с одинаковыми прическами?

Уверена, это был он.

Я тихонько позвала его, мне казалось, он прислушался.

— Это не я заткнула выход, Шушувич. Я бы ни за что...

Но тут в коридоре раздались чьи-то громкие шаги, он сиганул в угол и там исчез.

Больше я его не видела.

Как жизнь твоя прошла, Шушувич?

Наталья





22
Мне нравится