1 Декабря 2015

Из записок бывшего ГЭБовца

Мина Полянская:

 

 ГЭБ! Так называли Ленинградское бюро экскурсий на набережной Красного флота. Уникальное пристанище искусствоведов, историков и литераторов мигом развалилось в начале перестройки. Ещё живы коллеги, ожидающие, что объявится бывший «ГЭБовец и напишет о нём книгу. Из недр ГЭБа вышло много книг о писателях и деятелях искусства, живших в Петербурге и пригородах. Я была одним из авторов книги «Одним дыханьем с Ленинградом...», опубликованной в Лениздате в 1988 году. Составитель её Галина Георгиевна Бунатян (автор книги «Город муз» и др.) приобщила меня к изысканной топографической культуре,  «петербургскому тексту», активности литературного петербургского пространства. Она требовала, чтобы первые экскурсии, в том числе и музейные, мы проводили по карточкам, не взирая на реакцию экскурсантов, дабы цитаты классиков и стихи запоминались правильно. Ошибки в стихах – преступление. И мы действительно где-нибудь на четвёртой экскурсии читали стихи без шпаргалок и без ошибок. По окончании филологического факультета ЛГПУ им. А.И.Герцена я ещё год училась на курсах «Пушкин в Петербурге». Из ныне живущих я знаю только ещё одного человека, обладающего дипломом «Пушкин в Петербурге» - Лидию Вячеславовну Михайлову. Пушкинская экскурсия с посещением места дуэли была обязательной в эпоху социализма для всех групп, приезжающих в Ленинград по профсоюзной путёвке. Мы создавали городской колорит, временное пространство сознания, и наш вклад в Пушкина - «наше всё» был велик.

Я 16 лет трудилась в литературной секции ГЭБа (были исторические, искусствоведческие и прочие секции). Среди коллег - Владимир Шубин, впоследствии научный директор музея Ахматовой, автор книги «Поэты пушкинского Петербурга», писательница Любовь Шиф, Ирина Вербловская, автор книги об Ахматовой в Петербурге «Горькой любовью любимый…». Экскурсию «Ахматова в Петербурге» мы создавали в моей квартире на 14-й линии Васильевского острова, когда ещё не было музея Ахматовой в Фонтанном доме, а мы и помыслить не могли, что такое может случиться. Текст следовало представить Совету по туризму. Мой бывший преподаватель академик Николай Николаевич Скатов, тогда директор ИРЛИ (Института русской литературы) ,отказался прослушать экскурсию и написать отзыв, хотя ему звонили бывшие студенты, которых он любил. Нас поддержал некогда друг Ахматовой поэт Александр Кушнер. Какое было тысячелетье на дворе? Время было переходное, и всё чего-то боялись.

Ещё один «ренессанс» поэта произошёл в недрах ГЭБа – Фёдора Тютчева, когда ещё не принято было поэта уважать официально. Впрочем, ярлыки лепились к его челу задолго до установления большевистской власти: славянофил, монархист, поэт «чистого искусства». Он и был монархистом со своим собственным отношением к проблемам Востока и Запада, но представителем мифического чистого искусства этот поэт-бунтарь не был никогда. Литературная секция во главе с Ларисой Ильиничной Бройтман, автору многих книг о Петербурге ( умерла в 2014 году), создала творческую группу «Тютчев в Петербурге», которая исследовала всё, начиная от оригинальных фотографий в библиотеке им. Салтыкова-Щедрина и кончая личными встречами с директором подмосковного Мураново правнуком Тютчева Кириллом Васильевичем Пигарёвым. Собрание музея-усадьбы насчитывало свыше 28 тысяч единиц: архивы, мемориальная библиотека, произведения живописи, коллекции дагерротипов. Там было подлинным всё – вплоть до скрипучих половиц, и мы полагали, что это лучший музей в мире в истинном его значении. В перестройку он был мгновенно заперт (почему?), а в 2006 году дом сгорел от удара молнии и восстановлен частично.

Наша творческая группа в 70-х годах создала литературную экскурсию с посещением могилы Тютчева на Новодевичьем кладбище в Петербурге, а к ней не подойти было – такое было болото. Любовь и подвижничество сопровождали нас в постижении восхитительного Тютчева.

31 декабря 1982 года, когда до боя кремлёвских часов оставалось часа четыре, я завершила автобусную экскурсию «Тютчев в Петербурге» для Общества охраны памятников. Судьба поэта-дипломата, окруженного красавицами-аристократками, Мюнхен, Гейне, Шеллинг, посещение в сумерках заброшенного кладбища на Московском проспекте, атмосфера наступающего Нового года, и вот – в железной колыбели, в громах родится Новый год... – именно тогда экскурсанты обещали мне мемориальную доску Тютчеву. Прошло полгода, когда жарким днём на Невском подошла ко мне незнакомая женщина и сказала: «Ну, теперь ваша душенька довольна? Доска на месте!» – «Какая доска?» «Тютчеву. Мы слово сдержали!». Доска на Невском 42 и в самом деле оказалась на месте и сообщала: «В этом доме жил и работал выдающийся русский поэт Фёдор Иванович Тютчев». Поэт прожил в этом доме ( левом крыле Армянской церкви) 18 лет – с 1855 по 1873 годы, почти до самой смерти.

В ГЭБ мы являлись дважды в неделю, забирали из своего ящичка наряды. У меня было 16 литературных тем. Музей в ИРЛИ – Пушкинском доме следовало провести за 2 руб. 36 коп. в пяти залах (Л.Толстого, И.Тургенева, И.Гончарова, Н.Гоголя и М.Лермонтова, после ремонта появились и другие экспозиции). В зале Лермонтова висели подлинные картины поэта и его портреты, в зале Толстого – отличались в особенности сапоги, созданные им самим и портрет Толстого, авторское повторение Ивана Крамского, писавшего одновременно с натуры 2 портрета. Один из портретов - в Третьяковской галерее, а второй в ИРЛИ, а не в Ясной Поляне, как иные пишут. ИРЛИ не признает подделок, не расстается со своими экспонатами и, тем более, с таким шедевром. Поразительны широконосое скуластое лицо графа с синими под кустистыми бровями глазами и эпохальная из дорогой ткани серовато-синяя блуза с ниспадавшей драпировкой, названная «толстовкой», ставшая вместе с пророческой бородой, символом либералов.

Интригующими были экспозиции Ивану Тургеневу и Ивану Гончарову, враждовавшими настолько, что состоялся Третейский суд. Гончаров обвинял Тургенева в плагиате, и Тургенев вынужден был удалить некий эпизод из «Дворянского гнезда», якобы, принадлежащий Гончарову. Когда Тургенев наезжал в Петербург, Гончаров не оставлял свои рукописи без присмотра, не выходил из своей квартиры на Моховой и говорил: «Чеченец ходит за рекой». С целью их примирения экспозиции были расположены в одном зале, и мне следовало рассказать, согласно Гоголю и Нарежному,  как поссорились два Ивана и  «примирять врагов». В Пушкинском доме – подлинный кабинет Гончарова из его квартиры на Моховой вплоть до реликвий, привезённых из путешествия на фрегате «Паллада».

В ИРЛИ я впервые узнала о секретаре Тургенева Александре Фёдоровиче Онегине, взявшего себе из любви к Пушкину не псевдоним, а фамилию Онегин с разрешения Александра II, который, согласно преданиям, был его отцом. Пушкинская коллекция Онегина и явилась основой собраний пушкинских реликвий в ИРЛИ и последней квартире Пушкина. Тургенев умер 22 августа 1883 года, Полина Виардо выдала его тело через 28 дней, Онегина она, наследница архива, Тургенева, в дом не пускала. Когда затеялся суд между нею и мужем дочери Тургенева Пелагеи Ивановны, рождённой от вольнонаемной швеи Авдотьи Ермолаевны Ивановой, то процесс французским судом был решён в пользу Виардо. Тело писателя было в пути без сопровождения ещё 10 дней и захоронено на Литераторских мостках через 38 дней! Этот подсчёт я сделала в Пушкинском доме в изумлении. Это же какой ужас, скандал, не менее жуткий, чем гибель Пушкина.

Однажды в кабинет музея вошла жена Андрея Платоновича Платонова Мария Александровна и предложила на продажу рукописи мужа, сказав, что хотела бы получить столько же, сколько жена Булгакова Елена Сергеевна Шиловская. Дамы подняли её на смех, а она, бывшая дворянка, величественная, всё ещё красивая, повернулась и ушла. «Литераторы» долго высмеивали наглость Марии Платоновой, запросившей 25 тысяч рублей, цифра по тем временам космическая. Приближалась вторая оттепель, а когда наступила, ИРЛИ по крупицам собирал обрывочки бумаг, на которых хоть что-то было записано рукой автора подлинных шедевров.

Я не знакома была с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым, для которого Пушкинский дом был дом родной с 1938 года. Дмитрий Сергеевич встречал женщин, знакомых и незнакомых, низким поклоном. Когда я спускалась по лестнице, то иной раз встречала академика, поднимающегося навстречу. Он низко кланялся мне, а я замирала от восхищения. Он кланялся неторопливо, по-старинному, красиво и величественно. Я иной раз специально выходила на лестницу в надежде встретить Лихачева с его аристократическим поклоном.

400 километров - это много для поездки в Пушкинские горы в душном, набитом людьми, львовском автобусе по плохой дороге. А следовало говорить о дорогах пушкинского времени - теперь у нас дороги плохи, мосты забытые гниют - не пропустить домик Станционного смотрителя, читать дорожные стихи Пушкина, отшельнические, печальные, блистательные - на большой мне, знать, дороге умереть Господь судил. На 80-м километре над рекой Оредеж возникало видение, дом - призрак, пустой, мистический. На фронтоне замка в одном старом романе была надпись: «Я не принадлежу никому и принадлежу всем. Вы бывали там прежде, чем вошли, и останетесь после того, как уйдете». Набоков надеялся, что когда-нибудь «на заграничных подошвах и давно сбитых каблуках, чувствуя себя привидением», по знакомой дороге подойдёт к своему дому. «Часто думаю, вот съезжу туда с подложным паспортом под фамильей Никербокер». О, я никогда не забуду этого момента опрокинутого бытия, когда о Владимире Набокове следовало молчать, чтобы не получить неприятностей не от ГЭБа, а от КГБ. Среди экскурсантов мог оказаться чёрный рецензент! Но мы исхитрились и стали сообщать о Набокове - переводчике Пушкина на английский язык. В начале перестройки мы с бывшим коллегой Вадимом Петровичем Старком (впоследствии профессором в ИРЛИ, умер в 2014 году) примчались в Рождествено всем коллективом, изучали с «Другими берегами» в руках усадьбу, столетние деревья, и, кажется, увидели камень, о который споткнулась мама - Елена Ивановна Набокова, когда собирала грибы. Дом удержался в советское время, запретившее произносить имя писателя, но был подожжён в 1995 году. Набоков предсказывал, что родовые гнёзда предков будут сожжены. Батовский дом сгорел в 1923 году, вырский – в 1944. Дом сожжен и вырублены рощи, где моя туманилась весна. В 2002 году дом восстановлен по описаниям Набокова в «Других берегах» как Музей-усадьба Рождествено.

Дом и усадьба Пушкиных в Михайловском, Тригорское, где жили друзья поэта, и Святогорский монастырь, у стен которого похоронен поэт – это пушкинский заповедник. Я там встречала Довлатова, внештатного экскурсовода. Он был влюблён в мою коллегу Наташу Антонову, о которой не вспомнил в своей повести «Заповедник» из деликатности. Наташа - красавица, достойно относилась к своей красоте. Довлатов написал стихотворение-жалобу директору ГЭБа Марине Германовне Чарной о невозможности допускать такую красавицу в ГЭБ (её потом пригласили на телевидение). Директор вызвала Наташу в кабинет и спросила: «ЧТО ЭТО ТАКОЕ?» Мы читали стихотворение и хохотали до изнеможения. Там говорилось, что он много в жизни повидал, и руку Кочетову жал. Больше - не помню. Наташа говорила, что знакомство с Довлатовым было для неё культурным шоком из-за потрясающих его диссидентских рассказов, о которых мы ничего не знали.

Довлатов и в самом деле читал стихи Есенина вместо Пушкина, а публика подмены не замечала. Однажды за его спиной возник директор заповедника Семён Степанович Гейченко, прослушал изумленно, спросил у приближенных: "Кто такой? Что он несет?" "Убрать?" - спросила дама в шелках и драгоценностях В.Зажурило - автор одной из бесчисленных книг о пушкинском Петербурге, жена литературоведа Макагоненко, бывшего мужа брошенной несчастной Ольги Бергольц. Гейченко сказал: "Нет, пусть остается, что-то в нём есть". Талантливый человек учуял другого человека искусства, меж тем как писателя Довлатова никто не знал. В Нью-Йорке напечатал несколько книжек за свои деньги в издательстве Слово/Word у Ларисы Шенкер, и только петербургский Лимбус–Пресс «раскрутил» Довлатова вместо Горенштейна. О скандале «Довлатов вместо Горенштейна» я написала  в своей книге «Берлинские записки о Фридрихе Горенштейне».

Однажды Зажурило выгнала меня (из-за многословия выгоняли многих) с группой из зала, где находилась экспозиция лицейских друзей Пушкина. Я рассказывала о Горчакове, будущем и последнем канцлере России, посетившем опального поэта с риском для карьеры. Но невзначай просёлочной дорогой мы встретились и братски обнялись. Схватила меня дама за плечи и сказала: «О блестящей карьере Горчакова вы расскажете в следующий раз!» Мои экскурсанты возмутились «Как вы смеете так обращаться с нашим экскурсоводом!» Дама затем встретилась нам во дворе. Почему-то она прогоняла петуха. И кто-то из моей группы закричал: «А вот петуха вы не имеете право прогонять. Он мемориальный». А с мемориальными экспонатами было плохо. В основном это были вещи пушкинского времени, но к Пушкину отношения не имеющие, ну, а бильярд, на котором Пушкин (Онегин) в два шара играет с самого утра, был и вовсе современный. Гейченко обставил застеклённую веранду своего особняка, мимо которого нельзя было не пройти, таков был экскурсионный маршрут, подлинными самоварами. В следующий свой приезд я утром, перед экскурсией встретила Довлатова с Наташей и сказала им, что боюсь дамы. Довлатов хоть и шутливо, но жалел меня и говорил: «Вот я её побью!»

«Пора, мой друг, просмотреть древние снимочки», -. писал Набоков. И я тоже просмотрела снимочки, заглянула в советское литературное прошлое, и показалось мне, что некоторые сюжеты требуют большего развития и что всё ещё впереди.

Об авторе:
Мина Иосифовна Полянская — выпускница филологического факультета Ленинградского пединститута им. Герцена.  Работала штатным экскурсоводом в литературной секции Ленинградского городского бюро экскурсий. Автор нескольких известных научных, научно-популярных и художественных книг.




7
Мне нравится