20 Февраля 2017

Эстетические гены

Отец начал заниматься нами с сестрой, когда нам было уже лет по десять – одиннадцать. По воскресеньям возил в кинотеатр повторного фильма. Почему – не знаю, то ли самому хотелось вспомнить полюбившееся некогда кино, то ли в современных не находил проку, но немые ленты мы просмотрели задолго до того, как их стали гонять по телеку.

Первое серьезное потрясение, еще не понимая, что оно эстетическое, я испытала в Третьяковке (разумеется, школьные экскурсии не в счет, когда мальчишки норовят ножку подставить или за волосы дернуть, лишь бы развлечься от скуки).

Отец повел нас туда в очередное воскресенье, после обеда и, если бы мама не бурчала, что поздно, и вы не успеете, я бы не придала этому значения. Но он оказался прав. В залах было мало народу, мы могли смотреть, что нам хочется, не толкаясь. Огромные картины Васнецова, особенно «Три богатыря», суриковская «Боярыня Морозова» с ее зазывающими санями, не говоря уж о Репине и его убийце Иване Грозном, меня чуть не сшибли с ног. Чтобы отвлечь меня, отец стал рассказывать, как не то дочка, не то внучка Репина бежала, упала, расквасила себе нос, кровь лилась, но Репин не разрешил ничего убирать – кровавые пятна служили ему образцом. Однако я всё воспринимала реально, нарисованное представлялось другим миром, в который ничего не стоит попасть. Но… страшно. Масштабы убивали наповал, чего ж удивляться, что я никак не могла решиться пройти в дверь, над которой висел врубелевский Демон: если встанет, прошибет потолок, и все мы рухнем вместе с картинами. То, что нарисованные персонажи только и ждут своего часа, чтобы сбежать, миг – и врассыпную, не вызывало у меня никакого сомнения. И вдруг я замерла… Передо мной был обыкновенный пруд. И только. Я тогда еще не знала, что такое называется пейзажем и что лучший образ России – это именно пейзаж, ибо без пространственной широты и запутанности ее не представить… Остановилась и спросила у отца: «Почему так красиво?» Я не могла выразить ни ему, ни себе теснившие меня впечатления, когда вокруг столько всего красочного, динамичного, а тут почти замершая вода, покрытая зеленой патиной – или в ней отражается растущий по берегу лес? Блестит, точно плёнка. И мостик, служащий совсем другой жизни, без перил, вот-вот обвалятся крепкие, но уже отсыревшие бревна, уводящие в неизвестные дали и словно поделившие пруд. По одну сторону вода застыла, с другой – пузырится, играя рябью, благодаря чему омут не зарастает, буйство зеленого – от черно-коричневого до светло-серого навсегда стало для меня самым необходимым колоритом, без цветочков, клумб и посадок. Уголок отчаяния – или тихого ухода, столкновение разных состояний – или успокоение сознания, что жизнь есть, теплится, еще много в ней энергии, как в огне печки, вроде еле тлеет, но вдруг вспыхнет ярким пламенем, а это – конец. Я тихо призналась: «Как тут хорошо!» Здесь не было ни капли того, что может тронуть и пробить слезу, хотя поплакать я мастерица, но почему эта картина так меня приворожила, а главное – чем, не понимала. Она не наводила ни тоски, ни страха, не настораживала, как я потом читала у биографов и искусствоведов, называвших ее мрачной. Утешала без всякой печали. Отец достал портсигар, вынул папиросу, зажал между пальцами, потом вставил в зубы, к нему уже со всех ног бежала тетка, до этого мирно сидевшая на стуле, но он взмахом руки ее успокоил, и как бы сквозь папиросу проговорил: «Это Левитан». Отца потрясло, что в этом ворохе нового я остановилась около его самой любимой картины и самого любимого художника.

А что испытывал Левитан, когда писал свой пруд, абсолютно неживописный уголок, такого не встретишь ни в одной стране Европы? В Германии, Англии, Польше пруды очищаются, воду берегут, перила стоят крепко, чтобы никто не упал. В России всему приходит срок дома престарелости.

Потом отец захотел показать нам с сестрой «левитановские места», и сестра, не скрывая иронии по поводу наших «сентиментов», не думала отказываться, она изъездила с нами всю Удомлю, где жил друг отца и где мы всерьез пытались найти позиции, откуда Левитан, находясь неподалёку, мог почерпнуть выплывающее из небытия «Над вечным покоем», а сестра, дразня нас, бегала за нами, не отрывая от глаз бинокля и передразнивая нашу «ученость».

Левитан потянул за собой Чехова – через Попрыгунью и подспудно нараставшую трагедию их ссоры. Не думаю, чтобы Чехов вредничал. Как все писатели, он имел острый взгляд и не менее острое перо, иначе текст не выльется в форму. Сыграло свою роль и его эдакое женоненавистничество – связь с приятельницами он заводил исключительно в письмах, за что больше всего поплатилась бедная Лика Мизинова – еще одна кандидатка в Попрыгуньи, ведь был момент, когда Левитан то ли выбирал, то ли удачно сочетал два романа сразу – с Кувшинниковой и Ликой, уведя ту из-под носа Чехова… Было на что озлиться. И это тоже помнит «омут», который писался в гостях у Лики, к ней Левитан приехал с той самой Попрыгуньей… Художник Левитан не понял художника Чехова: взгляд на жизнь – одно, а выражение взгляда – совсем другое, может уничтожить сам взгляд… Люди боятся пишущих – попадешь ненароком в художественную историю и не отмыть потом своей репутации. Не говоря о том, что между прототипом и образом «дистанция огромного размера», чего не учитывают порой даже творческие личности. Когда в университете, всё-таки филологический факультет! – я стала выбирать темы для курсовых, а потом дипломной работ, категорически отмела Чехова, которого прочитала и справа и слева, и вдоль и поперек, но заниматься им не захотела: слишком был личным, о нем могла говорить с отцом и мамой, не жалевшей эпитетов для его пассий.

«Душу русского человека можно познать по картинам Левитана», – считал отец. Искренне был убежден, что тот единственный сумел выразить Россию – без назидательности, морализаторства, самобичеваний и обвинений других… «Не Толстой с его Каратаевым, не славянофилы, напридумали дурацких идей, у Левитана – душа!» – и замолкал. Безукоризненно правильно говоривший, легко подбиравший слова, чем отец резко выделялся среди своей технической братии, и нередко его брали начальники на большие совещания, чтобы он точно, и не маловажно – хорошо, всё объяснил, писавший «стильные» письма и дневник под названием «На черном озере», в котором старался с предельной конкретностью передать ощущения рыболова. Он знал и любил воду как свою природную стихию (однажды задержался на рыбалке, и мы с мамой в ожидании метались по берегу, звали его. А он подъехал и уверенно нас успокоил: «Вода никогда не принесет мне смерть!»). Вот еще почему отец так ценил Левитана, у того водная гладь – живое существо со своим вроде бы меняющимся, но только ему присущим настроением: сколько рек, разливов, озер на левитановских картинах – не счесть: «Золотая осень», «Озеро. Русь», «Весна. Большая вода», «Тихая обитель» – некий оптимистичный вариант «омута», а еще были: «После дождя», «Вечер» и еще раз «Вечер. Золотой плёс», и еще, еще, еще… Тем не менее отец молчал о Левитане, что-то ему мешало высказывать свои чувства вслух. Левитан был вне слов и вне сопоставлений. Сам по себе, которого он по величию чуть ли не приравнивал к России. Во всяком случае, художников он делил на Левитана и всех остальных.

Уже учась в университете, я забрела в комиссионку и вдруг увидела этюд Левитана: маленькое, в туманном одеянии озеро, точнее часть его. Стоил эскиз две с половиной тысячи рублей – валюты еще не было. Мне казалось, эти деньги можно найти, надо во что бы то ни стало, невзирая на то, что родители вступили в кооператив, отец насобирал тогда в долг, а одалживать он терпеть не мог. Начала с того, что позвонила отцу и сказала про картинку, умоляя выкупить: «Я договорилась, нам подержат, если берем!». – Он молчал, набираясь духу произнести роковое «нет». «Давай что-нибудь продадим, мамины брильянты, например. – Это единственное, что осталось от деда. Она их не продала даже в голодные послевоенные». Для меня это были всего лишь увещевания. Отказаться от мысли, что у нас может быть Левитан? СВОЙ ЛЕВИТАН! «Не разрывай мне душу», – голос отца звучал как из преисподней.

Я была убита. Узнав об этом, сестра удивилась:

– А мне ты почему не сказала?

– Думала, высмеешь!

– Я бы тебе деньги достала, и мы купили бы вашего Левитана.

– Да ты что? И отдавать не надо?

– Чего захотела! Конечно, надо, но мы поставили бы папу перед фактом, мол, взяли в долг, хотели ему сделать сюрприз… И деваться некуда… Сестра была радикальнее меня, что тут говорить, сделай мы так, как видела она, всё получилось бы.

Через несколько дней я поехала снова в этот магазин, взглянуть на кусочек картины «Над вечным покоем» – разумеется, его купили сразу. Я долго не могла смириться с тем, что мы так глупо упустили Левитана, азарт меня захлестывал, как можно ставить на одну доску «какую-то!» кооперативную квартиру (которая позволила всем свободно вздохнуть и рассредоточиться) с художественным шедевром, даже если это были лишь подступы к нему! Но ведь живые!!! Не знаю, как я поступила бы в возрасте отца и на его месте, однако я не учла его характера: он мог рассчитывать только на себя, тогда как я выросла совсем в других условиях, и покупка родителями мне одежды, например, воспринималась вполне естественно, незнание безденежья – тотального, многолетнего, учило верить в жизнь – на нужное деньги всегда найдутся. И они находились. Близкие меня прозвали «богачкой» за мою убежденность: если проблему можно решить с помощью денег, это не проблема. Бывает хуже и непреодолимее: здоровье, которое не восстановишь, потеря родных и друзей… Никакие деньги не спасают.

Маленький мой сын рано начал рисовать. Все его картинки больше походили на композиции, близкие концептуалистам, хотя их он совершенно не знал. Хорошо помню нарисованный им экскаватор, он наблюдал его перед нашим окном, тот работал круглые сутки, и нарисовал его красным. Я сначала удивилась: что за странный цвет, но потом вспомнила ночные бдения этого верзилы, которого, единственного, освещают, а остальное утопает в темноте, и согласилась с сыном.

Настало время и нам поехать в Третьяковку. И так же после обеда, но я просчиталась – толчея была невообразимая, и детей – больше, чем картин и их героев. Сын нашел себе приятеля, с которым они носились по залам и считали лошадей – в каком зале их больше, а в каком вовсе нет. Я, было, уже собралась домой, но тут заметила, как мой сын тихо вошел в зал Левитана и остановился перед картиной «У омута». Смотрел и молчал. Я спросила: «Тебе нравится?»

– Так я не нарисую никогда, – выдохнул он. Видимо, это была для него высшая похвала. Не заговорил ли в нем наш эстетический ген?

Елена Твердислова


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х





3
Мне нравится