ПРИ ПОДДЕРЖКЕ При поддержке издательской группы Эксмо-АСТ При поддержке объединенной  издательской группы Дрофа-Вентана При поддержке портала МЕЛ При поддержке портала МИР24 При поддержке  Грамота.ру
Я вырос на уроках литературы
Истории об учителях, учениках и героях сочинений



5 Июля 2017

Жизненные уроки

Избегая многословия, за семьдесят прожитых лет на бумагу просится многое, использую шаблон: всему хорошему во мне я обязана чтению и людям, открывшим мне мир литературы.

Прежде всего, – семье. К пяти годам я уже читала, знала наизусть стихи Пушкина, Некрасова, Крылова, Шевченко, Маршака, Чуковского, Михалкова, Барто, Алигер... Шкаф нижнего отдела этажерки не вмещал моей домашней библиотеки.

После войны как самым важным делом государство занялось книгоиздательством. Большими тиражами выходили дешёвенькие детские книжки со стихами и рассказами классиков, современных писателей, сказками, русскими народными, народов нашей многонациональной страны и мира. Выпускался замечательный журнал «Мурзилка», и одно время я получала его по подписке из рук почтальона. А в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году мне подарили «Круглый год» - большущий детский альманах. Он был в толстом зелёном переплёте, великолепно оформлен.

Мама возвращалась с работы с покупками, среди них почти всегда – книги: не только поэтов, но проза Толстого, Короленко, Куприна, Чехова… Я нетерпеливо ждала, когда семья соберётся у стола, к свету, сначала керосиновой, а позже – «лампочки Ильича». Взрослые много работали, были обязанности и у меня, но никакая усталость не отменяла семейного чтения.

Дедушка гордился своей образованностью, в начале ХХ века он окончил четыре класса церковно-приходской школы. В то время в среде простых людей его возраста было много неграмотных. Моя бабушка плохо читала, а ещё хуже писала.

Каждый вечер дедушка читал вслух. Делал он это мастерски, часто комментировал. Мы были вовлечены в общие переживания, обсуждение поступков и характеров персонажей. Все слушали и работали: бабушка пряла пряжу или вязала на спицах, мама – крючком, ещё юная тётя вышивала. Мне поручали связывать стёжки, нарезанные из старой одежды, и сматывать их в клубки. Из них бабушка плела половики. Заслушавшись, я часто забывала об этом задании, но меня никто и не упрекал.

Чтение всегда начиналось с детских книг. Истории «Слепого музыканта», «Тёмы и Жучки», «Белого пуделя», «Белолобого», «Каштанки» никого не оставляли равнодушным. Я сострадала детям и животным, попавшим в трудную ситуацию, радовалась, когда им удавалось выбраться из неё.

Уже в зрелые годы пришло понимание: эти рассказы – образцы мировой литературы, несущие гуманистические идеалы. Так нужно писать для детей. Здесь всё: и эмоциональное напряжение до предела, и гармоничное сосуществование. Детскую психику формируют два главных переживания – страх   и радость. Преодоление реальных детских страхов через вымышленные образы – необходимое условие нормального развития детской психики, маленький человек, пережив страхи, должен чувствовать себя защищённым.

Как большинство детей, я была уверена, что животные думают, понимают человеческую речь. Они, как маленькие дети. Не все взрослые помнят об этом, - Короленко, Куприн, Чехов не забывали…

В школу я шла с восторгом, и мне повезло: наш класс взяла старейший педагог ближайшей школы №24, тогда почти на окраине Таганрога, Вера Николаевна. Для нас, первоклашек, она стала мамой-бабушкой. Успевали в нашем классе все, и «запущенные», и «нерадивые».

Этот рай, типа древнегреческого лицея, закончился для нас в третьем классе: однажды в начале учебного года Вера Николаевна не пришла, её не стало. Нам трудно было смириться с этой утратой, возможно поэтому, с новой учительницей возникло непонимание.

Это была женщина лет сорока, властная и яркая. Теперь мы слышали зычный командный голос, всё время требовавший от нас чего-нибудь. Скромные по цветовой гамме одежды Веры Николаевны, делавшие её облик гармоничным, мягким мы сравнивали с блузами новой учительницы, украшенными бантами. Сравнение оказалось не в её пользу.

Легко ощущая ритмику стихов, я уже тогда начала рифмовать. И однажды, после обиды от новой учительницы, сочинила:

«Не люблю я нашу Лиду,

За «тройбан» и за обиду.

Расфуфырится, как фантик,

Чёрте что и сбоку – бантик».

Написав это, я пустила записку по классу. Успевшие прочесть смеялись, переговаривались.   Акт возмездия наступил тот час. Без портфеля я отправилась за родителями. Мама, недавно родившая сестричку, наотрез отказалась, и в школу пошёл отчим…

Что на языке взрослых означало выражение: «чёрте что и сбоку бантик», очень распространённое в то время, я узнала случайно, когда мне самой уже было сорок. А тогда в моём присутствии учительница выговаривала отчиму за то, что я дурно воспитана. Я не понимала, о чём шла речь, но происшедшее ощущала, как катастрофу.

Дома я слышала, как отчим, отдавая мои вирши матери, улыбаясь, сказал: «А что? Мне понравилось, и, ведь, похоже. Может, поэтом будет».

«Дочитались!», - ужаснулась мама такой перспективе.

Не знаю, как бы складывалась моя жизнь в этой школе. В ведомости за третий класс у меня оказалось больше четвёрок и даже две тройки, хотя тому были причины: той зимой я много пропустила. Страшная трагедия вызвала потрясение: на заводе по вине руководства цеха погиб самый дорогой из близких мне людей, мой отчим. Похороны, как страшный сон, и бесконечные болезни.

А весной маме вне очереди дали ордер на комнату в квартире только сданного элитного дома, в самом центре города. Он и сейчас красуется на углу улицы Фрунзе и переулка Спартаковского в пятистах метрах от бывшей гимназии, где когда-то учился А.П. Чехов, тогда школы №2 его имени.

Так в четвёртом классе в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году, в связи с переменой места жительства, я попала в образцовую школу. Она была без «уклона», знаний своего предмета требовали все учителя, мастера своего дела, они любили своё место работы, и эту любовь взращивали в нас.

И мы – чеховцы, как никто из сверстников, знали много из Чехова и о нём, в концертах ставили сценки по его произведениям, читали наизусть отрывки. Дети послевоенной разрухи и нищеты, мы легко отзывались на чужую боль, жалели Варьку и Ваньку, отданных в услужение.

Как-то в пятом классе после уроков я заглянула в приоткрытую дверь школьного музея и услышала приглашение. С той поры среди неурочных дел у меня появилось необычное – занятие в кружке экскурсоводов при музее с его создателем и хранителем Иваном Ивановичем Бондаренко. От него я узнала об истории рода Чеховых, об ученичестве Антоши, о Ялтинском музее,    переписке Ивана Ивановича с сестрой Чехова Марией Павловной.

Сам «грешивший рифмоплётством», он давал нам, проявляющим творческие способности, уроки поэтического мастерства. Помню, как мы по его заданию писали стихотворение о розе. О, сколько роз расцвело на тетрадных страничках! У каждого – своя, и каждый отразился в ней. Так я продолжила робкие шаги в рифмовке, начала писать и прозаические миниатюры.

Помню, как в пятом же классе, мы наотрез отказывались учить язык врага, как шли на первый урок немецкого с грандиозными протестными планами, и, покорённые оригинальной методикой Евгения Васильевича Кудряшова, влюбились и в язык, и в преподавателя.

На уроках Евгения Васильевича мы изучали числительные, играя в лото. Отправлялись в путешествие, знакомясь с культурой ГДР. Пели немецкие песенки под его мандолину, гармошку, в том числе – и трофейную, губную. В его кабинете была библиотека книг немецких авторов. Он помогал мне   составить подстрочник, а я делала наивные переводы из Гейне и Шиллера.

А уроки литературы Ольги Ивановны Татарченко, ставшей другом! Каждый – откровение: блеск эрудиции, глубинный анализ, пик эмоционального сопереживания – нам отдавались знания, чувства, поражая и пленяя.

Ольга Ивановна, далеко не красавица, в минуты откровений очаровывала, и думаю, не только нас. В ней пульсировала неукротимая, нереализованная способность любить, а в нас – уже созревшая потребность. Они сливались в мощный энергетический поток, вызывая напряжение чувств.

Она великолепно читала. Помню, декламирует песню цыганки: «Старый муж, грозный муж»… так откровенно, искренне, что казалось, говорит сама Земфира. И характерные для неё в момент удачи вскидывание головой и грациозный жест к волосам, словно взбивающий пышные локоны, и падающие в бессилии вдоль тела руки, и смех, – признаки наслаждения успехом в развитии главной темы: любовь свободна, как птица, её не удержать: «Режь меня, жги меня, я другого люблю»…

А я думаю о старом цыгане, любящем и страдающем. Ольга Ивановна натыкается на мой взгляд и, удивляясь несоответствию моего состояния, интересуется.

Моё мнение тогда было осмеяно: все были молоды. А Ольга Ивановна пригласила меня к себе в гости, и мы говорили: она умела слушать… С тех пор мы и подружились. Ещё в пятом классе она как-то назвала меня «великим немым». «В тебе, как в не озвученной ленте, столько всего… - изучающее вглядывалась она, - и когда это прорвётся…».

Уже с пятого класса я писала «нестандартные» сочинения, не контаминации классиков, критиков. Это были ещё робкие, но – размышления и оценки на свободную тему, которую я выбирала чаще всего, чувствуя в ней проблему. И Ольге Ивановне, я точно это знаю, было интересно, она поощряла…

Ушли, промелькнули годы, но и по сей день я благодарно вспоминаю дорогих мне людей, которые давали не только знания, но и жизненные уроки.

Валентина




0
Мне нравится