ПРИ ПОДДЕРЖКЕ При поддержке издательской группы Эксмо-АСТ При поддержке объединенной  издательской группы Дрофа-Вентана При поддержке портала МЕЛ При поддержке портала МИР24 При поддержке  Грамота.ру
Я вырос на уроках литературы
Истории об учителях, учениках и героях сочинений



30 Июня 2017

Лев, рысь и волчица

Со страниц «Божественной комедии» на меня смотрели три зверя: рысь, волчица и лев.  До сих пор неизвестно, кто недоумевал больше, та троица, из-за которой мы уже 45 минут разбирали с учителем литературы секретное послание Данте Алигьери. Если бы мою голову можно было бы видеть насквозь, то пытливый ум обнаружил бы перекати-поле. Тогда был седьмой класс, и, во время урока, мне приходилось выживать.

От обширных зевков, я рисковал попасть в травмпункт с вывихом челюсти, а время, нарочито медленно шло вперёд, будто бы специально издевалось. В пустые глаза семиклассника всё также смотрели три зверя.

Много мыслей кружилось в тот момент в моей голове. Всё-таки тринадцать лет, жизнь открывала новые горизонты, а я хотел стать Бетменом. На полном серьёзе мне хотелось стать каким-то супергероем, чтобы днём быть как все, а ночью надевать свой костюм, маску и блюсти на крыше очередную возможность для подвига. Меня совершенно не волновало, как и на что будет сделан костюм, время бы само показало. Ещё первая любовь нечаянно распахнула мою дверь, покрыв трещинами без того неокрепший внутренний мир.

Какой Алигьери? Когда внутри во все стаканы разливается коварный коктейль из пубертатного периода, инфантилизма и такой простой банальности, что я до такого ещё не дорос. Мне не удавалось понять, когда, условная Мария Ивановна, посреди урока уходила в блаженный экстаз от описания природы Пришвина. Не понять этот катарсис и то, как неведомая сила, разливаясь необузданной мощью глубоко внутри, тянет вверх к потолку.

Отличницы и отличники ловко имитировали такие же возвышенные чувства, а я всё также смотрел пустыми глазами на рысь, волчицу и льва. Может, они не имитировали вовсе, им дано было понять, а мне нет. На основании каких-то неведомых данных, они ловко угадывали психологические портреты главных героев, перебивая друг друга, характеризовали Тараса Бульбу. Мне лишь оставалось, сидя в перекошенном сарае на даче, держать свой фокус на повестях Белкина, отвлекаясь на мысли о девочке, которая мне так сильно нравилась.

Из школы я спешил домой, где меня ждала любимая приставка. Куда интереснее было найти в квартире провода, хитро спрятанных моими родителями во всевозможных углах и перевоплотиться, предположим, в Леона Кеннеди. Этот бравый коп не боялся полчищ зомби, которые саранчой сметали всё на своём пути, на узких улочках Ракун Сити. Та история заговора, что по мановению руки господина Андерсона превратится в бездушный блокбастер много лет спустя, тогда мне казалась чем-то сокровенным. Тем, чем мне никогда делиться ни с кем бы не хотелось. Учителя негодовали и пророчили мне перспективную карьеру дворника. Мне лишь оставалось вглядываться на полки с заботливо расположенными дисками, гадая какую историю мне расскажет вот эта игра?

В их глазах, наверное, я был эдаким маленьким дьяволёнком с небольшими рожками и с поломанным хвостиком, на окончании которого красовалось нечто похожее на наконечник стрелы. У них, в отличие от Данте, было своё представление ада, где в чистилище не понимают Пушкина, и заставляют его перечитывать вновь и вновь. Моё воображение рисует сцену результатов сизифова труда, когда последняя страница книги отбрасывает в самое начало.

- Да у тебя же родители учителя! У других такого нет. – старались пристыдить меня одноклассники, главным мерилом уважения которых были хорошие оценки. Для них такой источник благ в доме был чем-то вроде джинна в лампе, а я ничего не мог с собой поделать. Конечно, были моменты, когда ещё в начальной школе, старался изолировать свою свободу внутри. Об этом я узнаю из автобиографии Нельсона Манделы почти полтора десятка лет спустя.

В какой-то момент что-то щёлкнуло, пропали животные, что таранили своим символизмом пустоту моего взгляда. Тогда я убирался в коридоре, вытирал пыль с домашней библиотеки, которая почему-то была у каждой советской семьи.

Надпись кричала в уголки памяти: «Бегущий человек» Ричарда Бахмана. Тогда недостаток эрудиции, в особенности, мирового кинематографа указал мне на научную фантастику, иначе эту книгу я бы пропустил мимо. Ассоциативный ряд был несколько сумбурен «Беглец» и «Бегущий по лезвию», те фильмы, которые посмотрел ещё в детском саду, когда родители познали прелести видеопроката. Это как раз тот случай, когда ошибка пошла во благо.

Дальнейшая уборка оказалась сорванной. Несколько часов к ряду, и в моей левой руке скопилась плотная стопка страниц, прижатая к твёрдой обложке. Когда конечность устала держать результат, я решил сделать первый перерыв. Книга оказалась прочитана за каких-то пару дней и перечитана несколько раз после.

Затем Роберт Хайнлайн и Гарри Гаррисон превратили все отрезки по 45 минут в уроки литературы. Учительница истории с увлечением рассказывала нам про столыпинские реформы. Я честно, где-то под партой изучал точно такой же предмет. В альтернативной плоскости, разумеется. Гипотетическая ядерная война между СССР и США, которая полностью изменила жизнь одной семьи, увлекала меня без остатка.

Рысь, волчица и лев перевоплотились в Бредбери, Азимова и Беляева. Экономя на школьных обедах и прочих радостях, я забегал в книжный магазин, с чувством неутолимого внутреннего голода, разглядывая обложки книги, понимал 2 вещи: работы тут невпроворот и денег хватит только на одно произведение. Далее мне пришлось научиться таким важным навыкам как: выключать свет в комнате, при первых признаках приближения родителей и чтение под одеялом с любыми осветительными приборами.

Как-то на глаза мне попалось множество уцелевших выпусков журнала «Юный техник», где такие же, как я, мечтатели изо всех сил заглядывали за границу времени. Стоит ли мне говорить, что я прочитал всё?

Каждый новый рассказ или роман ставил передо мной ровно один вопрос - где же грань человеческой фантазии? Каждая новая мысль, каждый новое изобретение заставляло меня поражаться вновь и вновь. Уроки литературы со временем стали куда интереснее. Всё внезапно прояснилось, интуитивно разложилось по полочкам. Островский оказался не таким уж и страшным, как о нём отзывались одноклассники. Не менее великим открытием оказалось то, что стихи могут быть понятными и любимыми. Можно было смело тянуть руку на уроках и быть уверенным, что тайный смысл, ловко спрятанный между строк, найден.

На контрольных стал частенько получать записки с просьбой помочь в этих когда-то тяжких литературных делах. Полюбился Фет, Блок, а Маяковский стал большим сюрпризом для моей мамы. Так я узнал, что она участвовала в конкурсах чтецов, брала призовые места, декларируя его стихи. Яблоко от яблони, как говорится.

Ревел над «Гранатовым браслетом» Куприна и «Историей любви» Эрика Сигала. Приговаривал, что «Почтальон всегда звонит дважды». Только вот на космических кораблях не везде они бывают.

- Вы знаете, а я Ремарка люблю. – дерзко признался я уже бывшей учительнице по русскому и литературе. Видели бы вы её глаза. Наверное, это откровение до сих пор гремит у неё в голове.

Ремарка я отстаивал уже в институте, так он удачно был со мной в переломные моменты жизни, что стал моим другом. Не могу простить Дитрих всех её выходок и сцепился с преподавателем, потому что не Ремарка мы будем проходить ближайшее время, а Хэмингуэя. На зло ей в эссе писал про «Чёрный Обелиск». Читала, улыбалась.

По извращённому юмору судьбы, через каких - то три года стал по ту сторону баррикад, пришлось много преподавать и быть таким же другом. Помню, как пришёл в дом к итальянцам, у которых преподавал математику. Герардо, так звали мальчика, в попыхах заталкивал «Туман» Кинга под подушку. Как он мне потом объяснил, стыдился, что в 12 лет читает такие страшные и взрослые штуки. На что я ему ответил, что, наоборот, это должно лежать на более видном месте. Потом я увидел «Дюну» Френка Герберта, а, затем, сценарий «Марсианских Хроник» Бредбери. Мой протеже собирался принимать участие в спектакле и усиленно готовился.

На уроках английского, где каждый раз разыгрывался очередной раунд противостояния, мы с учениками говорили прямо. Девочкам интереснее было бы учить язык по адаптированным романам Шарлотты Бронте, а для мальчиков у меня оказались припасены Том Кленси и Джон Гришем. О литературе мы говорили честно, что помогало нам идти вместе, а не бодаться лбами на узкой тропинке.

В какой-то момент рука сама потянулась к Гёте и то, что могло сломать мне челюсть десяток лет ранее, вызывало неподдельный интерес. Следом пошли Толстой, Тургенев и Достоевский, а из команды поэтов Гиппиус, Бодлер, Шекспир и Брюсов. Всё не давал мне покоя вопрос, где этот таинственный выключатель, который заставляет так загораться глаза после очередной строки?

Тогда пришло понимание. Вырос. Появились свои задумки, и собирая материал для своей книги, вдохновляясь творчеством… Данте Алигьери, я увидел их. Передо мной снова предстали лев с подъятой гривой, проворная рысь и исхудавшая волчица. К этим трём особам у меня один вопрос:

- Соскучились, родные?

Михаил





12
Мне нравится