Национальные истории, или 5 пункт



20 Марта 2018

+ Окно преткновения, или международный конфликт больничного значения

Так получилось, что я переехала в Голландию, потому что вышла замуж за голландца. И всё бы ничего, но через несколько лет я заболела и попала в больницу.

Рассказываю одну из своих больничных историй.

Нас в палате четверо. Я тут старожил, «дед». Но в Голландии с этим считаются, только если ты природный голландец, т.е. тебе посчастливилось родиться на клочке этой крошечной страны, хоть на польдере, хоть на речной лодчонке, хоть в рыбачьем домике  у кромки моря, хоть на острове, на нижних этих землях,  в Нии- дер-лааандах. Да и то, если честно, с палатным  «старожительством»  почти не считаются, потому что среди местных – демократия, все равны. Ну, местные, возможно, что и равны: как-то, где-то, в чем-то. Хотя, тут как и везде, существуют свои кланы, уровни, образовательные цензы. Всё то же самое, что и в России и везде. Я алохтонка – мой автоматический минус даже не обсуждается. Но, чёрт подери,  я прилично говорю на их языке. Хоть и с акцентом. Ну, акцент в данной ситуации полная  ерунда. А вот мои лингвистические познания однопалатникам здорово мешают – не поговорить «против» меня, ни обсудить. А очень хочется - чувствую по нервозности их разговора ни о чём. И вот почему.  Повадились мои соседи – Бертус и Катрина – открывать окна, не обращая внимания на мои протесты. Хоть я им сообщала, что апрельскими голландскими вечерами это невозможно – лёгкие у меня слабые, могу простудиться. Первый раз я потерпела минут 20 пока в палате проветрилось, хотя в этом и не было необходимости, поскольку воздух хороший постоянно. Потом встала и закрыла окно. Это было вчера. На вечернем обходе  шепнула сестре, что открытые окна и мое хрупкое здоровье не сочетаются и рассказала про соседей. Сестра обещала приять меры -  на словах. Это очень по-голландски. Чтобы не обострять ситуацию голландец говорит «сделаю» и ровным счетом ничего не делает.  Но мне почему-то вчера подумалось, что это надо было бы сделать – сказать моим соседям, что самочинно открывать окна всё-таки не стоит. А сегодня выхожу из душа, и…вижу, что окно снова открыто. Соседка, перехватив мой взгляд, начинает почти кричать:

- Я не буду закрывать окно, у меня хроническое воспаление лёгких и астма.

- Но у меня то же самое – и хроническое воспаление тех же органов и астма! – говорю в ответ, едва сдерживаясь. 

Я молча поворачиваюсь и иду на пост. На посту, у мониторов сидят и мило болтают два сотрудника клиники, круглосуточно наблюдающие за нашим сердцами. Такие милые, такие беспечные, такие счастливые. Я вваливаюсь с потемневшим от гнева лицом и рассказываю ситуацию, но как-то неправильно, в стиле «крещендо» -  так, как здесь не принято. А принято так: сдыхай, падай, задыхайся, но улыбайся, говори спокойно и вежливыми речевыми оборотами. И неважно, если ты, произнеся очередной виртуозный оборот, задохнешься и помрёшь. Значит, «судьба твой такой». Чувствую, проигрываю, хотя они кивают, нервно так, слегка меняясь в лице и переходя из счастливого расположения духа в неустойчивое – чего они совсем не любят -  и обещают поговорить с дежурным врачом.

- Медперсонал вчера обещал поговорить, но никто  не поговорил. Мне что, с соседкой драться , что ли?  Или я должна просить моего мужа-голландца королю Виллему-Александру позвонить? – короче, несу уже совсем лишнее. А так низяяя, алохтонка должна слова процеживать, говорить только ожидаемое и соответствующее статусу. Будь у тебя хоть сто лет как голландское гражданство и аналогичный паспорт…

Ухожу на своей не самой высокой, но производящей впечатление ярким звуком , ноте, досадуя на свои не в меру разгулявшиеся эмоции. В палате все еще открыто окно. Делать нечего, иду в коридор звонить мужу. Янрик взвинчивается и просит телефон отделения. Замечаю, что я стою как раз у другого поста, и тут же передаю мобильник сестре. Муж объясняет ей плачевное состояние моих лёгких. Сестра обещает принять меры. Вмешиваюсь в разговор:  мне «меры» уже вчера обещали. И снова происходит ожидаемое:

- Сестра высылает меня из комнаты и громко говорит мужу:

- Ваша жена говорит одновременно  с вами и я ничего не слышу.

Но в последних словах Янрику обещает поговорить с дежурным врачом.

Перезваниваю мужу:

- Этот нежный фашизм когда-нибудь закончится?

- Ну что я могу сделать?... - мямлит муж.

М-да. Круг замкнулся. Мужественно иду в палату, чувствуя себя гладиатором. Подхожу к окну и закрываю его, со словами:

- Знаете что, Катрин? Я не собираюсь умирать из-за открытого вами окна.

Начинается перебранка на высоких тонах.

- Мне разрешила открыть окно сестра! – орёт соседка.

- А мне она же разрешили закрыть! - ору я. Вот сейчас придёт дежурный врач и скажет, как мы должны поступить.  – Влетает сестра с пальчиком, прижатым к губам: Тише, тише…кругом сердечное отделение. «А я, видимо, тут с гриппом прохлаждаюсь» - думаю про себя.

- Сестра, если я тут кому-то мешаю, то готова перейти в другую палату, но пока я тут, окно оставаться открытым без моего согласия не будет.

- У меня нет для вас отдельной палаты – говорит нелепицу сестра, улыбаясь. Как будто я прошу отдельной палаты.  Речь идет всего лишь о койко-месте.

Свершилось! Сестра на цыпочках, походкой балерины подходит к Катрин и нежно полу-шепчет ей на ухо: окно ведь было открыто полчаса. Давайте мы его сейчас закроем? И, конечно, ни слова про мои туземные легкие. Ну какое это здесь – о, в Голландии ! – имеет значение?...

Но если бы открыла окно я….Ооооооо! – я бы уже получила  свои  «сорок бочек арестантов»,  мне бы сказали  внятно и жёстко:

- Вы должны считаться с людьми!

Мне уже говорили подобное и даже более жесткое, когда привезли на носилках в полу-бессознательном состоянии и подключили к капельнице, а я посмела – я, не-голландка, посмела! -  вызвать ночью сестру из-за страшной судороги в ноге….

Тогда мне процедили сквозь зубы: и чтобы сегодня ночью я вас больше не слышала – кругом люди!

- Услышите, если нужно будет – эмоционально прошептала я в ответ.

Ну, разумеется, люди – это только голландцы…

Ок, окно закрыто без ссылки на мое плачевное состояние. Но и нервы мои разгулялись.

В комнате, в самом ее центре повис нехороший, хоть и невидимый сгусток.

- Дискриминация! – говорю я сгустку и задергиваю все шторки вокруг моей кровати. Всё, меня тут нет.

Катрин стало не по себе. Что тут началось… Громкое топанье по палате, громкие разговоры с соседями: Бертусом и старушкой Клаузиной.   Бертусу выражалось сочувствие, я уже не слышала, по поводу чего.  Клаузине срочно сделали педикюр на ночь глядя. Бедная Катрин, ей тоже надо сбрасывать стресс, а я вот какая иностранка непокорная оказалась – окна закрываю, окна, открытые чистокровной голландской рукой.

Теперь вы понимаете, почему ко мне с особой нежностью относится одна из сотрудниц отделения - албанка? Подмигивает и говорит: «У нас есть что-то общее, мы из одного лагеря.»

- Да, соглашаюсь я, - и в моем больном сердце теплеет, а трава за окнами палаты становится особенно сочной и зелёной.

В отделении лежит ещё пожилой человек из Пакистана, в кипенно – белой рубашке, и дружелюбный, кажется, не только на словах.

Elena



4
Мне нравится