Национальные истории, или 5 пункт



24 Ноября 2017

Буквы под ногами

     К началу войны у семьи Бореслава и Марии Б. были: небольшой деревянный дом в Минске, чудом сохранившиеся несколько книг, немного одежды и трехлетняя дочь София.

     Читали воспоминания о начале войны? Видели фильмы? Кадры хроник? Вот все почти так и было. Только страшнее.

     Когда немцы пришли в Минск и почти сразу обосновались здесь, организовали военное кладбище около здания Академии наук, заняли дачу министра госбезопасности БССР и открыли в Доме Красной Армии свой Soldaten-Kino, тогда деваться было особо и некуда. Особенно с маленькой девочкой на руках.

     Одежду ей шила мама – бог знает, где находила ткани; красивые, расписанные цветами и геометрическими узорами, они были при этом жесткими и не очень удобными, но все равно радовали маленькую Софию. Первое время она ничего и никого не боялась.

     Иногда идет вместе с мамой куда-то – за водой, например, а подбегает немец: Warten, warten. Мария тогда вся будто стекленела, мышцы под кожей напрягались так, что каменели. София же спокойно смотрела на подходящего солдата – как писали в агитках, на фашистскую гадину – и разглаживала рукой свой сарафан. Чтобы покрасивее быть.

     Немец трепал ее за ухом, что-то говорил на своем вороньем языке и вручал Софии конфету. Сладость она сразу закидывала в рот, чтобы мама потом не заставила выкинуть, говорила одно из немногих знакомых слов – danke – и была такова.

 

      Страшно Софии стало два года спустя, когда в их небольшом доме появился еще один жилец.

      Мама тогда отвела ее за угол и строго-настрого запретила говорить кому-либо о том, что увидит. Уже в том возрасте София понимала многое (а с чего вы взяли, что дети понимают меньше нас?) и пообещала молчать. Нарушила эту клятву она только спустя десятилетие после окончания войны.

      У их домика, странного, одноэтажного, со скрипучими половицами и самоваром в месте, предназначенным для ленинского уголка, были два входа. Они располагались прямо напротив друг друга. Один – на узкую, застроенную деревянными домами улочку, другой – на клочок земли, отведенный под огород.

      И вот именно под тем, задним крыльцом, мама додумалась спрятать большеглазого мальчика. Наверное, он был чуть старше Софии – этого никто не знал. Единственное, что мальчонка произнес, – свое имя: Зямис.

     Еду приносить ему они могли только ночью. Иногда София просилась вместе с мамой выйти во двор, но та разрешала лишь пару раз за все время жизни Зямиса под их крыльцом.

     «Не надо, доча», – говорила мама.

     Очень обижалась София, пыталась спорить, но скоро перестала. Раз мама говорила, что не стоит ходить к мальчику под крыльцо, значит, не стоит. Даже на вопросы о том, зачем прятать его там и почему нельзя изобразить ее, Софии, братом, родители не отвечали.

     Говорили: вырастешь – поймешь.

 

     Несколько месяцев Зямис жил у них под крыльцом. Папа отдал ему свою накидку, чтобы мальчик хоть как-то грелся. Мама каждый вечер сосредоточенно распределяла их скромный ужин. София засыпала и думала о том, что когда-нибудь он выйдет из своего убежища и сможет с ней разговаривать, играть. Может, даже сходит на речку.

     Потом они дома и вовсе перестали упоминать о существовании мальчика – оно проявлялось только в еженощных походах мамы во двор и редком скрипе под полом, где в крохотном пространстве пытался удобнее устроиться Зямис.

     Казалось, что все продумано.

     Немцы ни о чем не подозревали – продолжали иногда давать красивой девочке сладости или просто хлеб. Последнему она радовалась больше, как и ее родители. Не стучались к ним в дом и занимались какими-то своими, Софии тогда неизвестными, делами.

 

     Стирать Мария ходила на речку прямо в центре Минска. Тогда еще, конечно, центра никакого не было. Так, несколько каменных советских зданий, да неровная дорога, а все остальное – одно- и двухэтажные деревянные хибары.

     Иногда с ней увязывалась соседка, Данута – младше Марии лет на десять. До войны еще статная и белокожая, за несколько лет она утратила весь свой лоск и, казалось, особо об этом не волновалась.

     «Нам же что главное? Правильно – выжить и дождаться Красную Армию», – иногда говорила она то ли Марии, то ли сама себе, пока они полоскали тряпье в ледяной желтоватой воде.

     От Дануты никто ничего и не ожидал – разговоры с ней всегда ограничивалось этим "выжить". До определенного момента.

     «Я знаю, что вы нерусских прячете под полом. Богатые сильно, еды много? Да если немцы узнают – нас всех расстреляют», – произнесла она внезапно гневным шепотом.

      Мария опешила и чуть не выпустила из рук штаны Бореслава. Огляделась, выдохнула.

      «Что ты мелешь?»

      «Я говорю: видела, как ты ночами еду таскаешь к заднему своему крыльцу. Выгони его к чертям, кто бы там ни был»

      «Что?»

      «Что слышала»

      «Да иди ты к черту»

      Собрав в таз и стиранные, и нестиранные вещи Мария встала и ушла. Стирать с Данутой она больше никогда не ходила и только молилась украдкой о том, чтобы соседка никому ничего не сказала.

 

       А Данута не сказала – проглотила в себе все.

       Правда, еще немного, и под крыльцом, в той маленькой пазухе под полом Зямиса бы никто и не нашел при всем желании. Как-то утром папа Софии заметил, что кусок доски сильно отвернут в сторону. Осторожно заглянул. Мальчика там не было.

       Искать его было бы самоубийством – это родители поняли сразу. Уже наученная София не задавала вопросов. Ни когда папа злился в тот вечер и до побелевших костяшек сжимал кулаки, ни когда Мария плакала за столом.

       Куда Зямис убежал? Почему убежал? Что с ним сталось потом? Они могли только догадываться, но эти предположения и предчувствия были скорее негативными.

       Большеглазый и лопоухий, он бы сразу привлек к себе внимание. Да и выжить бы он сам в городе не смог. В тот же вечер всей семьей они мысленно похоронили молчаливого жильца и постарались забыть о том, что он когда-то был.

      Через несколько дней после освобождения Минска, в 1944-м, Мария одела дочь и повела ее по разрушенному городу. Куда они шли, София не представляла. Как мама ориентировалась среди руин – тоже.

       Пришли они на кладбище. И его война не обошла стороной, хотя большая часть надгробий были целыми и невредимыми.

       Бореслав учил дочь читать, но надписи на могилах осилить София не смогла. Только потом узнала: это был идиш, а немцы почему-то не сравняли с землей вековое еврейское кладбище. То ли им было не до того, то ли еще что – кто ж уже скажет?

       Они прошлись между могилами и остановились у молодой совсем голубой ели, которая была ненамного выше Софии. Мама посмотрела с сомнением на дерево, наклонилась к дочери и поцеловала в висок.

      «Здесь, – сказала она. – Будет место для Зямиса. Чтобы вспоминать его, хорошо?»

      София кивнула. Ель начинала расплываться из-за подступившей к глазам влаги.

      Вскоре их выселили из домика – кто-то заявил, что уж слишком Бореслав и Мария Б. со своей дочкой жируют. Поселили в бараке, отправили Софию учиться, а взрослых – восстанавливать столицу Бэ-Эс-Эс-Эр. Еще через десяток лет родители ее умерли – с разницей в несколько месяцев.

     Она редко вспоминала и Зямиса, и вообще войну – отгоняла все мысли из головы сначала учебой, потом работой, потом – семьей. Порой проходила мимо еврейского кладбища и смотрела на заметно выросшую голубую ель. Останавливалась на минуту  и шла дальше.

      А в семидесятые власти решили, что не нужно городу старое еврейское кладбище. Его снесли. Перед этим старательно собрали все могильные плиты и памятники, раскрошили. Сделали из них брусчатку на той же улице.

     Ходить по ухоженной улице было гораздо удобнее. Правда, иногда можно было разглядеть на камнях отрывки букв или даже целые слова на незнакомом языке. Но кто же смотрел под ноги, кто замечал эти ה или ש.

      Больше по той улице София никогда не ходила.

       Евгений



8
Мне нравится