Национальные истории, или 5 пункт



11 Октября 2017

Печкилион

    Я полюбила ее с первого взгляда. Ее задумчивые озера и трогающие небо сосны. Загадочные улицы старого Вильнюса и Тракайский замок. Полные молодежи (и это в советское время!) величественные храмы. Низкие ограды и деревянные скульптуры-скамейки. Вязаный трикотаж и янтарные бусы. Но главное, я полюбила ее людей с их внутренним достоинством, рассудительностью и доброй иронией. Народ, который сохранил свою культуру и не потерял себя.

     Да, да, я знаю — кое-кто, возвращаясь из Литвы, рассказывает обиженно, «как они нас не любят», да как «на улице их специально отправили не туда». Пусть рассказывают, их право. Мы ездили в Литву много лет подряд, так что знала я ее еще в составе «пятнадцати республик-сестер», знала в период, когда она возвращала себе независимость, знаю и люблю сейчас — свободной. И все эти годы нам почему-то всегда улыбались и всё правильно объясняли. А пару раз даже и провожали. Общались мы с людьми разными — и образованными, и не очень. Но никто из них не перенес на меня своего отношения к известным страницам нашей общей истории.

     Особенно трогательные моменты случались в годы отделения от СССР. Не единожды, заслышав русскую речь, незнакомые люди подходили к нам со словами: «Вы только не верьте своему телевизору, не верьте, что мы плохо относимся к русским, мы только хотим вернуть себе нашу страну».

      Хотя вру, был один случай, скорее смешной. В автобусе, полном русскоязычных туристов, один здоровенный, в доску пьяный литовец загораживал выход. Едва ворочая языком, он возглашал: «А попросите по-литовски, тогда выпущу». Напичканные пропагандой туристы напряглись: вот оно, начинается! Они еще не знали, как им повезло — с ними ехала я. Это был мой звездный час.

     — Скажите, пожалуйста, не выходите ли вы на этой остановке? — громко и четко произнесла я по-литовски заранее выученную фразу.

     Наконец-то я смогла ее применить! Акцент у меня, наверное, был ужасающим, однако хулиган растерялся и, неуклюже поклонившись, выпустил всех из автобуса.

     А язык я начала учить сразу — как только мы приехали сюда впервые. Ну, разве это не интересно понимать, что говорят твои новые друзья, прочитать в оригинале названия картин любимого Чюрлениса, а то и осилить поэтический сборник Майрониса, а еще —выучить наизусть красивые тягучие литовские песни? Это казалось мне столь очевидным, что я даже немножко обижалась на тот восторг, который выражали литовцы, услышав свою родную речь в корявом исполнении настоящей москвички. Особенно гордились наши друзья и рассказывали остальным, что «с нашей Галите (так они меня называли) можете говорить по-литовски, она всё знает!», что было, конечно же, сильным преувеличением.

     Потом я поняла, почему они так удивлялись и радовались. Знакомые москвичи снимали на лето угол у русскоязычной жительницы Литвы, оставшейся здесь после войны. Мы тоже познакомились с тетей Тоней. Уже после отделения она получила квартиру в новостройке и со своими соседями-литовцами говорила только по-русски. И на работе, как она рассказывала, тоже. Неужели за сорок с лишним лет она так и не смогла освоить хотя бы разговорную речь, спросили мы. Вот ведь ее сын — выучился в Университете, работает врачом, говорит на литовском как на родном.

     — Да отлично я все понимаю, — хмыкнула тетя Тоня.

     — Тогда почему?..

     — А стану я говорить на их поганом языке! — подняла подбородок она. — Пусть они на моем говорят!

      Я была еще не слишком взрослой, но интуитивно постигла, что ее презрение к языку людей, среди которых она живет, — это нечто, за что мне стыдно.   В школе этому не учили, и про историю присоединения Литвы я еще ничего не знала. Но уже тогда поняла, что ненавижу эту логику, и еще… Что синдром «мы лучше других» — это признак душевного неблагополучия. Синдром «тети Тони», так мы его с тех пор и называем.

     Во время больших перемен у обычных, маленьких людей возникают непредсказуемые проблемы. Например, старший сын наших литовских друзей как раз служил в советской армии, когда Литва объявила о независимости. Служил он в Киргизии, ехал домой на побывку через Москву, и оставалось ему еще полгода. Помню, как мы сидели на кухне и не знали, что ему посоветовать — возвращаться потом или нет, никто же не знал, как все обернется. На родине ему сказали, что возвращаться не надо. Но он все равно вернулся и дослужил, но не потому, что чего-то боялся. А только лишь потому, что поклялся русскому командиру и не смог его подвести.

     Но закончу о серьезном — у нас было столько веселых историй. Например, друзья показывали нам альбом с фотографиями: их дочка в белом, как у невесты, платье, вместе с другими маленькими принцессами торжественно выходит из костела. Наши литовцы долго пытались объяснить нам, что же это был за праздник. Русское слово «причастие» никто из них вспомнить не мог, да если и вспомнили бы — нам, атеистам, воспитанным атеистами, оно ничего не сказало бы.

    — Первая коммуния*, — повторяла Ирена. — Понимаете? Первая коммуния!

    — А, поняла! — захлопала руками я. — Это ее в пионеры принимают!

     Потом эту историю часто вспоминали и всякий раз хохотали. А сколько песен мы пели вместе на долгих застольях — наши русские народные они знали куда лучше нас, мы только подпевали. К тому времени я тоже выучила их песни, но почему-то стеснялась в этом признаться.

     Проще всего мне было говорить по-литовски с пятилетним мальчиком, сыном нашей гостеприимной хозяйки. Он же меня заодно и учил. Я показывала ему на предметы, он называл их, а я записывала. Однажды мы пошли гулять, и Вигантас увязался за нами. Я записала, как его позвать и сказать «нельзя», если он перестанет слушаться, поэтому в парке то и дело раздавались мои пронзительные «Вигантэй, эйк чя» и «ня галима». Но потом мы с мамой устроили небольшой пленэр на высокой скамейке над Неманом. И тут уж бегать за ним не пришлось — он наблюдал за нами, как завороженный. А потом потянулся за кисточкой: научите!

     На другой день он, как в мультике про Бонифация, привел еще с десяток своих друзей, и мы устроили дома урок рисования с детьми, ни слова не понимающими по-русски. Но никому это почему-то не помешало.

     Кстати, у Вигантаса тогда появилось забавное прозвище — мы ласково называли его Печкилионом. А дело было в такой игре. По утрам он, томящийся ожиданием, когда мы проснемся, терся под нашей дверью, а потом, не выдержав, хотя родители ему и запрещали, тихонько стучал. «Кас тян?» — спрашивала я по-литовски. Отвечать он должен был «Почтальон Печкин». Но получалось у него «Печкилион». Такой смешной и веселый — он и позже всегда с удовольствием откликался на это имя.

     Несколько лет назад мы снова приехали в любимую Литву после большого перерыва. Встретил нас на вокзале выросший Печкилион — высоченный красавец в форме. Он только что поступил в школу полиции и гордо рассказывал по дороге, что получил высший балл по русскому языку.

     — Надо же! — удивлялась я. — Ведь в школе у вас русский уже не преподавали… Когда же ты научился? Кто тебя научил?

     — Как это — кто? — поднял брови он. — Так вы же меня и научили!

     И врубил в автомобиле диск с современными русскими песнями.

     — Специально закачал перед вашим приездом, — радостно сообщил он.

     Мы не стали ему признаваться, что не перевариваем попсу, и довольно долго терпели. «Может, включишь теперь литовских певцов?» — наконец, аккуратно предложил муж.

     — Что вы, — отмахнулся Печкилион, — наших совсем невозможно слушать, и кто только слова им пишет!

     И сделал для нас погромче.


Галина Маркус


* - первая коммуния – первое причастие у католиков



19
Мне нравится