Национальные истории, или 5 пункт



12 Июля 2017

Мама, я русского люблю...

Я знала, как огорчит отца мой выбор, знала, что  выйти замуж за русского он мне не позволит. Отец был для меня  богом на Земле. Я предпочла бы умереть, чем огорчить его. А у отца  были  четкие границы между дозволенным и запретным. Быть рядом с Владимиром по его шкале возможного и запретного мне  было НЕЛЬЗЯ. 
- Невозможно, Володя, - пыталась объяснить я парню, рядом с которым впервые чувствовала свое сердце,  – Ты самый лучший! Но невозможно… 
Слезы катились по его щекам, как горошины. Я смотрела в его глаза и думала: они  голубые,  красивые, как озера… Такие  же могли бы быть у моего сына или дочки, если бы ... Но тут же обрывала эти мысли. Так безжалостно бьют по рукам голодного, потянувшегося  за запретной пищей: нельзя, нельзя! 
Почему он не скрывает своих слез? Здесь  мужчины  плачут,  если  умрет мать или произойдет трагедия. Сказала об этом Володе, а он ответил: 
 - Для меня расстаться с тобой - это  трагедия, олененок . Володя часто называл меня олененком.
- У тебя глаза, как у олененка, - говорил он. - Испуганные, грустные,  красивые.

 - Я никогда не видела оленей.
- Поедем  на Север, и  я покажу тебе оленей,  покатаю на собаках… Хочешь?  
-  Нет... Я не люблю просто  слова, они становятся мечтой, которая не сбывается.  
- От тебя, зависит, сбудется или не сбудется  
- Мне не разрешат…Ты русский ...

 - Ты произносишь «русский», как ругательство, как будто это изъян,  уродство. Оля сказала,  тебя сватают? Тебя заставят выйти за него?
-Нет, папа сказал: решай сама.
 -Тогда почему ты не можешь решить  и насчет меня?  
- Я могу выбирать только среди своих... 
- Можно мне с твоим отцом поговорить? Не съест же  меня он,  с виду интеллигентный  мужчина. 
- Не съест. Но в  этом вопросе другого решения  у него нет, я знаю.  Такое было с дочерью его друга. Она убежала с русским в Ростов. Мать втайне от всех ездит к ней, а отец сказал, что дочери у него больше нет. Мой папа так не скажет. Но будет   страдать.  Я не хочу этого,  лучше уж я буду страдать...

 -Что мне сделать, чтобы он согласился? Выкуп невесты выплатить? Родители,, наверное,  хотят отдать единственную дочку за богатого? Но  я не бедный,  тоже единственный  у родителей, и работа, и образование, и квартира в Москве у меня есть. Я найду им деньги,  в крайнем случае  продам квартиру на Кутузовском проспекте. Есть еще одна, попроще, в ней будем  жить.  
-   Мои родители  не ищут богатого зятя.  Хотят только своего, азербайджанца. Желательно даже иранского, как мы.  Папа так сказал… 
-  Папа сказал, мама, бабушка… А ты  сама что думаешь?
- Не думаю, мне нельзя думать, ничего  от меня не зависит.  Если буду думать, придумаю  то, что нельзя.  Пожалуйста, не  пиши и не приезжай больше… У меня  сердце болит от встреч с тобой. 

… В  красивой  яркой блондинке,  похожей на Ирину Скобцеву времен «Войны и мира»,   я сразу узнала мать Володи.

- Елена Владимировна, - представилась  она, окинув меня холодным взглядом. - Я – мать Володи  Рубцова.
- Очень приятно

-  А мне неприятно  тебя видеть - сказала Елена  Владимировна. Но  надо поговорить… Наверное,  думаешь, что Володя любит тебя? Не любит он, поверь… Я-то знаю.  У него девочек было вагон и маленькая тележка. Сейчас ему  экзотики захотелось, возомнил себя Печориным, тебя – Бэлой, себя – Есениным, тебя – Шаганэ. Влюбился в сопливую восьмиклассницу, устроил почтовый роман с наездами. Ты должна ему отказать!

- Я не ответила ни на одно его письмо за последний год, отказала.
- Значит, не так отказала!  Или  хочешь  быть очередной жертвой  в   списке  испорченных девчонок? Тебя  твои чучмеки убьют  потом и моего сына  не пощадят. Я предупреждаю – Володька всех своих девчонок в постель тащит. Они ему на раз нужны…
 - Никуда он меня не тащит! И я в этом списке никогда не буду, - возмутилась я. Не буду же я рассказывать  ей о том, что за два года знакомства у нас не было ни одного поцелуя?  Он лишь  однажды поцеловал мне  руки и глаза, а потом сам испугался, сказал, что  глаза целуют к разлуке.

От  этих воспоминаний заныло сердце.  Но крик его матери вернул на землю:
- Ты и в самом деле поверила, что он тебя замуж возьмет? А потом будет обучать,  как вилкой и ножом пользоваться? Мой тебе совет: выходи за своего персюка или азера, кто вы там есть,  и оставь моего сына в покое. Он тебе не пара.  У отца  его  больное сердце. Не ломай нашу жизнь.
 Немного подумав, она добавила:
- Если Володька на тебе женится против нашей воли, он нам не сын.  И сколько бы лет ни прошло,  мы тебя в своем доме не примем. И дети чернопопые нам не нужны.  Мы их не признаем.  Не обижайся на мои слова, но  вы – не пара. Володька один у нас.  Отец столько лет в Африке проработал,  сердце себе посадил, чтобы  дать сыну образование,  устроить на хорошую работу, купить  отдельную квартиру.  И вдруг сын заявляет – хочу жениться   на девушке с Кавказа. Азербайджанка, говорит, красивая…И где он красоту увидел, не понимаю.  Но и не в этом дело, мы свою хотим, русскую, понимаешь? Чтобы внуков нам родила русских! Чтобы  венчалась,  внуков с нами крестила,  в церковь с нами ходила.  Что  тут непонятного?
 - Все понятно.   Я не собираюсь замуж за вашего сына.   

 - Понимаю,  ты меня сейчас  ненавидишь.  Но я  решила поговорить с тобой заранее, чтобы  не ломать жизнь ни сыну, ни тебе. 
- Я не умею  ненавидеть, не приходилось… Прощайте. 
  Я  не могла ненавидеть Елену Владимировну.  Как ни странно, я любила ее.  Видела в ней  Володины черты: волосы, глаза, брови, губы, он был очень похож на свою мать. 

- Я не нравлюсь твоей маме, Володя, - сказала я ему в тот вечер. - У нас и в самом деле нет будущего.  

-Кто тебе сказал?  На маму не обижайся, она меня  в сорок лет родила. По ее мнению, достойных меня  девушек  на свете  просто  нет.  Я люблю свою мать, уважаю, но мне лучше знать, с кем я буду счастлив. Она  не может понять главного: мне эта жизнь без тебя не нужна!  Отец поддержит меня, а мама потом смирится. 
 - Я так не хочу. Родители - это святое, мы  не должны быть неблагодарными.  

Слезы душили. Я ушла к морю и пробыла там полдня. Сидела на  берегу, у самой кромки  воды, и рисовала кривой палкой  на мокром песке. Нечем было дышать, нечем жить от этой двойной безысходности.  Надежда сегодня умерла во мне, хотя до сих пор еще теплилась. Любила ли я Володю? Любила. Только рядом с ним я видела мир цветным, слышала, как поют птицы, чувствовала, как уплывает  земля под ногами.  Но я задушила любовь  в зародыше. И если сейчас было так больно, что стало бы со мной потом?   
 А Володя  не  сдавался, писал, звонил,   был готов  переехать в наш провинциальный город,  устроиться на работу не по специальности, с дипломом  МГИМО  ему нечего было здесь делать. Я  просила  его  оставить эти мысли, уехать, плакала. 

 -Я за твои слезы и убить могу, - сказал он. Уеду. но  буду ждать тебя,  ты повзрослеешь,  поумнеешь, поймешь: это наша с тобой жизнь. Нельзя себя  обкрадывать.  
 Володя пришел на мою улицу, чтобы попрощаться. Я  тихонько вышла из дому, прихватив с собой собачку. Стрелка, которую я вывела гулять без особой на то нужды, рвала поводок и не могла понять, почему я остановилась.

- Ты дрожишь, олененок... Дать куртку? 
- Нет,  ты иди уже,  опоздаешь. Аэропорт далеко. 

 Высокий Володя нагнулся ко мне: 
-  Можно я тебя поцелую?
Покачав головой, я убежала, чтобы самой не поцеловать, не зацеловать, не заплакать навзрыд на его широкой груди.  Спаслась бегством.  Успокоилась, надела  бронежилет на сердце.

 Володина мама позвонила еще раз, сказала: его отправляют в Венгрию, я должна отказать ему так, чтобы  больше не надеялся.  Я написала короткое письмо  любимому: «Не жди,  я не люблю  тебя,  выхожу замуж». Руки дрожали,   когда отпускала конверт в ящик. 

 Через  три месяца я дала согласие на помолвку. Не выбирала, хотя выбор и был. Согласилась  выйти  за самого бедного и бесперспективного. Отец советовал не спешить, ведь я только окончила школу.  Но я сказала, что приняла решение  осознанно. Сделала это назло себе.  Назло Елене Владимировне, которая поставила меня перед невозможным выбором. Назло маме, единственной, кому  я, шестнадцатилетняя,  на свою беду, призналась: «Мама, я русского люблю».  Ее ответом было  полное лишение меня свободы. Меня заперли  дома  и никуда не выпускали одну. Ограничили доступ близких подруг, телефонные разговоры.  Родители ходили со мной в кино и на концерты,  гуляли со мной в парке, ходили в гости к родным. Повезли меня  в  Питер,  тогдашний   Ленинград,  и может  быть,  потому мне и сейчас плохо от слов  «Эрмитаж»,  «белые ночи», «Петродворец».  Белые  ночи казались черными, а частый в этом городе дождь напоминал слезы.  


Писем от Володи больше не было, а  почтальон  тетя Фрося  прятала от меня глаза при встрече.  Не было и звонков – заплатив  немалые для застойных  времен деньги, мама поменяла номер городского телефона, мобильных тогда еще не было. Я поняла все спустя  два  года, помогая маме убираться   после ремонта. На антресолях  нашла большую связку Володиных  писем. Он  писал  каждый день, несмотря на то, что ответа от меня не было.  Я уронила их на пол от растерянности, боли, позднего раскаяния, осознания  того, как обокрала себя и Володю. К  упавшей  пачке писем  подполз мой годовалый сын. Разбросав  конверты вокруг себя, он  стал  старательно рвать их на клочки. А мне казалось, что на мелкие клочки рвется и мое сердце… 
Вспомнились другие слова Володи, которые он сказал  в нашу последнюю встречу: " Не  прогоняй меня, олененок, никто тебя так любить не будет". 

 По-другому сбылось проклятье – меня любили и любят, кажется, даже больше, чем я того заслуживаю. Только вот я не люблю.  Не получается больше… Бесплодным стало   сердце. Вроде оно переполнено любовью, и  есть, кого любить. Но все не то и все  не так.  Не расцветает   сердце – есть у нас такое выражение.  Оно  расцвело у меня  лишь однажды в жизни, в ранней   молодости, когда я, в надежде  на возможность счастья,  поделилась  с самым близким и родным  мне человеком: «Мама, я русского люблю»…  

 



180
Мне нравится