Национальные истории, или 5 пункт



17 Июня 2017

А я один Мизробиддин

В Черёмушках, где мы жили с мужем в 2009 – 12 годах, отчётливо нерусским оказывалось, наверное, каждое пятое лицо из встреченных. В тиши дворов, среди гула оживлённых улиц, на почте, в поликлинике и особенно в толчее рынка то и дело мне попадались смуглые улыбчивые таджики, угольно-черноволосые киргизы и узбеки, яркоглазые кавказцы.

Мне было 22 года, и я, только закончив университет, устроилась работать учительницей в одну из школ на окраине города Красноярска.

В списке учеников моего подопечного класса, 5 «Б», фамилии значились только русские да, большей частью, украинские. Но аккурат первого сентября, после того, как дети уже сидели за партами и заканчивалась перекличка, взгляд мой упал на утонувшего в огромном пиджаке парнишку.

– Как тебя зовут?

– Сбхдн, – прошептал он, пряча смуглые руки под обёрточной бумагой от букета.

– Как, повтори?..

– Сбхдн! – выдал опять парнишка всё тем же шёпотом, но уже с явной ноткой испуга.

После классного часа рядом с новеньким появился невысокий старик в жилете и расшитой квадратной тюбетейке. Сверкая золотозубой улыбкой, он представился – дедушка. На хорошем русском рассказал, что они с внуком прибыли в Красноярск буквально пару дней назад, и попросил быть с мальчиком добрей и ласковей.

– Он стесняется!

Смутно догадываясь, что нарядный старик сейчас откланяется и пропадёт на неизвестный срок, я поспешила спросить, как зовут моего новенького.

– Юнусов Сабохиддин, – сказал дедушка. – Сабо его зовут. Можно Саша. А вот его документы.

В документах значилось, что Сабо в родной своей школе был едва ли не отличником. По русскому, во всяком случае, у него стояли пятёрки. Поглядывая в первые дни на молчащего новенького, я с трудом этому верила, и решила пойти за подмогой к завучу Демьянкиной.

– Побольше внимания ему, он осваивается. И зайдите к Л. В., – у неё было много таких ребят.

В тот же день Л. В., учительница русского, выслушав мою проблему, со вздохом заявила:

– А что тут поделать. Пришёл – никуда не деться. Так и будете мучиться с дураком.

– Да он вроде не дурак...

– Если не дурак – меньше будете мучиться…

Дети поглядывали на новенького с острейшим интересом, но не задирали. Наоборот, в первые же дни его взял под свою опеку полный, степенный, флегматичный Глебушка.

– Санёк, не бойсь! – ободрял Глеб, покровительственно кладя Юнусову на плечо тяжёлую длань. – Мы хорошие, не злые.

Сабо, как было видно, всё-таки боялся: жался к стенкам коридоров, вёл себя очень скромно и молчал, как воды набрал в рот. Спустя неделю мне объявили, что новенький должен получать бесплатное питание.

Я поймала его на большой перемене, перед лестницей, когда остальные мои дети уже орудовали ложками над супом и пловом.

– Сабохиддин! Пойдём кушать.

Он покорно вложил свою руку в мою, но, когда мы приблизились к дверям столовой, замотал коротко стриженной головой, выскользнул и метнулся вверх по лестнице. Я – за ним. Он – за поворот.

– Сабо, Саша, погоди! Да погоди же ты! Послушай!

Остановился. На меня в упор смотрели круглые тёмно-карие глаза: в них – непонимание и тревога.

– Ты почему убежал? Почему не пошёл в столовую?

Широкие чёрточки угольных бровей смущённо поднялись вверх.

– Та... деньга нету.

– Тебе – бесплатно! Тебе – без деньга! – перешла я на крик, потому что нас накрывала волна выбегавших из своей секции младшеклашек. – Кушать пойдём!

Сабохиддин посмотрел, что я бестолково машу перед лицом рукой, изображая, как едят ложкой, кивнул и спустился в столовку.

Поначалу мы все поражались его чисто восточной вежливости и аккуратности. В один из первых дней Глеб с Сашей Алтуфьевой прибежали ко мне после физкультуры и удивлённо доложили:

– Новенький-то на физре разулся!

Оказалось, Юнусов снял обувь у порога спортзала – так, говорят, разуваются перед входом в мечеть, и босиком не спеша прошёл к скамейкам у стены.

Свою тетрадь и учебник он тоже доставал медленно, едва ли не торжественно, сидел ровно, на уроке смотрел в основном на меня, – или, устав от долгой непонятной речи, чертил что-то карандашом на уголках тетрадки. Где-то к октябрю Сабохиддин немного разговорился, и я убедилась, что пятёрки по русскому всё же ему ставили не зря. Но одно дело – изучать язык как иностранный, и другое – как родной. Выше тройки он, конечно, не тянул. Несколько раз я подходила к нему и просила остаться, чтобы позаниматься после уроков, но он мотал головой и убегал.

В восьмом классе у Сабо учился брат Мизробиддин – он приехал в Красноярск вместе с отцом ещё три года назад. И одноклассники, и учителя поголовно звали его Мишкой, хотя, конечно, на Мишку скуластый смуглый парень с негритянскими губами был мало похож. Старший Юнусов только немного не дотягивал до ударника, был скромным и старательным. Больше того – в своей группе по английскому языку он и вовсе оказался лучшим учеником, обогнав всех наших русских пацанов и девчонок. Этим, конечно, он вызывал кое у кого и зависть.

– Мишаня, а ты молодец, – искренне восхитилась как-то я его трудолюбием. – Говорят, хорошо английский знаешь

– А-а, – растянулся Юнусов в улыбке, – да это так получилось. Я же приехал вот тоже в пятом классе, как Сашка. Ничо не понимаю – мне что русский, что английский – всё одно.

Мизроб рассказал, что по русскому с ним больше года занималась наша учительница Прохоренко Наталья Михайловна, а уж с языком Шекспира пришлось разбираться самостоятельно.

– А дома у нас мама и ещё два брата. В деревне. А тут с отцом живём.

– Слушай, Мизроб, – поинтересовалась я. – А что значит имя Сабохиддин и твоё имя? Они вроде бы арабские?

Старший Юнусов наморщил лоб:

– Это что-то с исламом связано... Дин – это вроде бы «ислам» или «вера»... Ой, там, где мы жили, в деревне, – там этих Сабохиддинов то ли одиннадцать, то ли двенадцать. А Мизробов, кроме меня, нет.

– Значит, Сабохиддинов много, а ты один?

– А я один Мизробиддин.

Зимой 2010, в новогодние каникулы грянули трескучие морозы – за тридцать. Старые окна глядели слепыми от белого льда глазницами стёкол, мохнатый белый куржак свисал кисточками с решёток подвалов. По утрам солнце тусклой медной монетой выкатывалось на застывшее, заволоченное серым дымом небо. Выдохнешь воздух – шуршит. В один из таких дней мне пришлось ехать куда-то по делам, и спутниками моими в автобусе оказались братья Юнусовы. Оба были одеты в короткие красные куртки, на ногах – кроссовки.

– Да вы замёрзли! – испугалась я.

– Замёрзли, – натягивая шапку на побелевшие уши, подтвердил Мизроб. – Но не сильно. У нас ведь тоже снег есть. Только мороза такой нету. Он тоже, – кивнул на прилипшего к поручню Сабо, – скоро привыкнет.

К весне «Сашка» освоился – не только перестал шугаться, но частенько уже позволял себе и какое-нибудь мелкое баловство, как обычный ребёнок. По-русски он говорил всё лучше, так что неплохо понимал шутки Глеба, мультик про Машу и Медведя, и, к сожалению, чуть похуже — учителей на уроках.

Как-то в конце апреля я со стайкой пятиклассников из четырёх-пяти человек возвращалась после школы домой, к нижним улицам. Среди увязавшихся за мной ребят был и Юнусов. Мы решили пойти через рынок, чтобы срезать дорогу.

Черёмушский базар жил своей привычной суматошной жизнью: слышались гомон, крик, пение гармошки, бойкое чириканье воробьёв. Напротив жёлтых стен «Каравая» расположились «частники» с луковицами тюльпанов, соленьями, вареньями, тыквами. Высокий старик со впалыми щеками продавал какие-то саженцы, корни которых были завёрнуты в обёрточную бумагу.

– Что за деревья, интересно, – вслух полюбопытствовала я.

Сабохидин с тихим вздохом ответил:

– А-брикоси...

Его смуглое, с широкими бровями лицо озарилось апрельским солнцем, и застыло в смущённо-мечтательной улыбке.

И вдруг я поняла, что пришлось пережить этому ребёнку, когда его в неполные двенадцать лет оторвали от родной деревни, ласковой матери, белёной мазанки в долине тихо воркующей речки. От слив, абрикосов, душистого аромата базилика, тёплой глинистой земли под босыми ногами. Выдернули, как саженец, из родной земли, и, не спрашивая, пересадили в далёкий, чужой, шумный и дымный Красноярск, где вместо слив – пыльные ранетки, а вместо земли – вечно разломанный асфальт нижних черёмушских дворов. Где всё большое, давящее своей огромностью: школа с четырьмя десятками классов, толпа учителей, широченной стеной разросшиеся десятиэтажки на Машиностроителей. И люди говорят на странном, твёрдом и сухом языке, и бегает за тобой на переменах тётка с косой, которой неизвестно чего нужно... Но он, как настоящий мужчина, поддерживаемый крепкими плечами отца и старшего брата, со всем этим должен справиться.

Я долго думала, что Мизроб ошибся, и арабское слово «дин» означает «сын». Но он сказал верно. Получалось, что имя Сабохиддин можно перевести как «заря ислама». Немного жаль: «сын зари» звучало бы волшебно прекрасно.

Елена


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х



1
Мне нравится