21 Февраля 2018

+ Как родная меня мать провожала...

В армию я уходил не из дома в Казахстане – повестка пришла мне на Урале, в Краснотурьинске, где я чуть больше года трудился на заводе ЖБИ бетонщиком. Рассчитавшись на заводе и простившись со своей бригадой, я, перед тем как явиться в военкомат, решил съездить в родное село. Как-никак, там мои родители, братишки и сестренка, одноклассники, и мне очень хотелось повидаться с ними, перед тем как отправиться на два года в полную неизвестность.

Хотя, что там неизвестного – я призывался в прославленную Советскую Армию, отслужить в которой в те годы считали за честь подавляющее большинство парней. И обычно проводы в армию превращались в большое и праздничное событие, что в городе, что в деревне.

Я пробыл дома всего несколько дней, повидался со всеми, кого хотел увидеть. А перед отъездом родители устроили мне, как и полагается, проводины: нажарили-напарили всего, накупили спиртного и выставили все на длинный стол, за которым собрались десятка три моих друзей и родственников – большего числа гостей наша скромная хата просто не разместила бы.

В общем, все остались довольны – и я, и гости, и родители – тем, что все остались довольны. Правда, мама моя весь вечер нет-нет, да всплакнет, глядя на меня. Я даже начал смущаться – ну как же, я же мужик, без пяти минут защитник Родины, а по мне слезы льют, и все это видят.

Не оставила мама свое мокрое дело и наутро, когда меня отвезли в райцентр, откуда я должен был уехать на автобусе до Омска, а затем поездом до Урала. Наконец, пожав всем руки и неловко ткнувшись губами в мокрую от слез мамину щеку, я с облегчением забрался в автобус, еще успел помахать провожающим меня односельчанам (они приехали со мной на обслуживающей механизаторов грузовой машине, оборудованной деревянными лавками в кузове и брезентовым тентом над ним) в окно, и поехал.

А перед глазами все еще стояла плачущая мама, и я был сердит на нее: ну, что она опять устроила мне при всех, как какому-нибудь маменькиному сыночку, а? Я вон сам в семнадцать лет уехал на Урал, у меня уже больше года трудового стажа, в армию вон берут, значит – не задохлик какой, а она все рыдает. Ну, что это такое, ей-Богу?!.

Но вскоре я уже сидел в вагоне своего поезда, пытался заигрывать с моложавой и симпатичной проводницей и напрочь забыл обо всем, что было со мной и вокруг меня до этого. Молодость, что с неё взять?

А всего через четыре дня, когда я уже вечером следующего дня должен был отправиться на вокзал, где группу призывников должны были посадить в поезд на Свердловск работники военкомата, ко мне в комнату (койко-место в общаге я еще не сдал) поднялась с первого этажа недовольная вахтерша и сказала, чтобы я шел к телефону.

- А кто звонит-то? – с недоумением спросил я – за весь год проживания в общаге мне сюда звонили всего пару раз, и это для меня в известной степени было событием.
- Твои родичи, - пробурчала тетя Глаша. – Иди уже, и долго телефон мне не занимай!

Я спустился к вахте, взял лежащую на столе трубку и солидно сказал:
- Слушаю вас!
- Сыночек мой, это я… - сказала трубка маминым голосом, и я чуть не уронил ее на пол.

- Мама, ты откуда звонишь, из деревни, что ли? Откуда номер общаги у тебя? – сбивчиво забормотал я.
-Нет, не из деревни, - сказала мама и всхлипнула. – Па… папа отпустил меня проводить тебя в армию. Я у дяди Яши. Иди сюда скорее, сыночек, я тут уточку варю…

И я как стоял, так и сел на краешек стула, едва удержавшись на нем.
- Но… но зачем ты приехала? Столько денег потратила… Я бы и сам в армию нормально ушел, то есть уехал…
- Да как же, сыночек! Ты же у нас первым солдатом будешь! – с жаром сказала мама (и это была сущая правда – из трех братьев я был старшим). – Поэтому, хочешь-не хочешь, а я тебя провожу…

После еще одних проводин у дяди Яши (папиного младшего брата, у которого я какое-то время жил, пока не устроился в Краснотурьинске на работу) на следующий мы с мамой отправились на вокзал.

Там уже кучковалась сколоченная еще в военкомате наша команда ноябрьских призывников в сопровождении одного из офицеров – он должен был доставить нас на сборный пункт Егоршино под Свердловском.

Я не один был с мамой – других призывников тоже провожали даже по два родителя, а то и целая кучка родственников. Мама все порывалась притянуть меня к себе, я, понятное дело, как истинный мужик и будущий солдат, всячески противился этому.

Но вот прозвучала команда построиться на перроне, я с облегчением вырвался из маминых объятий и торопливо вышел из маленького и тесного помещения вокзала. Мама вышла следом и молча смотрела на меня в неровном, разношерстном строю из пары десятком призывников, и по лицу ее опять текли слезы. «Господи! –с досадой подумалось мне тогда. – Да откуда же она их столько берет?..»

Но я все же был не каменным, мне, наконец, очень жалко стало маму за ее переживания, и я почувствовал, как и у меня защипало в носу и жарко стало глазам. Я торопливо помахал маме на прощание рукой и полез за пацанами в свой вагон.

Место мне досталось окном в противоположную от перрона сторону. И пока я устроился, поезд дернулся и медленно стал набирать ход. Я бросился в соседнее отделение вагона, чтобы еще раз помахать маме рукой, но увы, ее уже не было видно…

Отслужил я благополучно, правда, без отпуска - не заслужил. Да у нас в части вообще мало кто удостаивался такой чести. Вот всего пару-тройку лет назад, когда срочную служили по три года, отпуска солдатам давали почти в обязательном порядке – все же три года… А нам повезло, мы пошли служить уже по новому, всего-то двухгодичному сроку.

Но этих двух лет мне хватило, чтобы я очень сильно соскучился по своим родным – братишкам и сестренкам, отцу, маме. Хорошо, хоть она писала мне в часть – девчонки у меня тогда такой, чтобы регулярно, как невеста своему жениху, слать мне письма, не было, и единственной связью с гражданским миром оставались для меня они, мамины письма и ее посылки.

Когда я вырос на пороге родного дома в шинели и кирзовых сапогах, с щеголеватым дембельским чемоданчиком в руке, мама прижалась ко мне, но что было поразительно при этом – уже не плакала, а счастливо улыбалась.

-Мама, я тебя не узнаю, - сказал я, осторожно целуя ее в поседевший завиток, выпавший из-под сбившегося платка на щеку. – Вот сейчас ты не плачешь. Почему?

-Ах, сынок, - вздохнула мама и погладила меня по плечу с черным погоном. – Когда я тебя провожала в армию, у тебя из воротника пальто торчала такая худая, такая тонкая шейка - как у цыпленка, что я все время думала: «Боже мой, ну какой же из него солдат? Разве же можно таких брать в армию?» Вот потому и плакала и про себя молилась, чтобы у тебя там, в армии, все было хорошо. А сейчас чего мне плакать? Вон ты какой вернулся – плечистый, и шея уже не как у цыпленка, а крепкая, мужская. Вот я и радуюсь за тебя…

А вот здесь уж я сам чуть не расплакался, несмотря на свою «плечистость» и крепкую шею. Если честно признаться, трудно мне было в армии, порой очень. И теперь я наверняка был уверен, что это болевшая за меня мамина душа, ее слезы и молитвы укрепляли меня в армейской службе, и я благополучно отслужил эти долгие два года и вернулся домой.

-Спасибо тебе, мама, - сказал я. – И прости, что не всегда понимал тебя.
-Иди мой руки, - ответила мама. –Оладушки еще горячие….

Марат Валеев




6
Мне нравится