6 Января 2018

Позвольте, не согласиться...

Позвольте, не согласиться…

 

— Батальон, «Равняйсь!», «Смирно!», — звучит зычный голос командира нашего батальона.

Курсанты четырёх рот замирают в волнительном ожидании следующей команды. Все знают, по какому случаю построен батальон, и новая команда не заставляет себя ждать, она касается меня. Повинуясь этой команде, я выхожу строевым шагом из строя, и комбат объявляет мне десять суток ареста за самовольную отлучку с содержанием на гарнизонной гауптвахте.

В курсантских шеренгах слышится шёпот. Это первое столь суровое наказание, прозвучавшее перед строем из уст нашего комбата.

— Наверное, Семёна отчислят из училища, — доносится до меня чей-то шепот из первых шеренг моей роты.

— Есть десять суток ареста, — отвечаю я с хрипотой в голосе, и по команде комбата вновь возвращаюсь в строй.

Комбат не успокаивается, вдогонку мне несутся резкие, как пистолетный выстрел, его указания командиру роты.

— Посадить его под Новый год! Рассмотреть вопрос об исключении из комсомола! Информировать родителей!

Зачем информировать моих родителей? Это моральный садизм! — хочется  крикнуть комбату, но я молчу…

Комбат ещё некоторое время рычит и брызжет слюной, выкрикивая  какие-то слова в мой адрес, но я их почему-то не слышу.

Цель достигнута. Всем, стоящим в строю, предельно понятно, что я наказан в полном объёме —  чтоб другим неповадно было.

Отсидка на гауптвахте не пугает меня. Но вот, что действительно волнует, так это то, что командованием роты будет направлено письмо родителям о моём недостойном поведении. На мгновение я представил плачущее лицо своей матери, читающей такое письмо, и моё сердце сжимается в тугой комок,  я готов сам расплакаться.

 

Ленинская комната, в которой проходит комсомольское собрание, до отказа заполнена курсантами моего взвода, все они комсомольцы, а двое из них коммунисты, они присутствуют на собрании в качестве приглашённых лиц. На собрании также присутствуют командир взвода и роты.

 Мне дают слово. Я что-то бессвязно говорю, признаю свою вину, отвечаю на вопросы. После чего наступает время прений. Первыми выступают курсанты-обвинители, подготовленные заранее командирами, они жгут меня словом, а один из них, увлёкшись громкой патетикой, бросает мне: «С таким, как Семён, я не пошёл бы в разведку». Потом выступают те, кого разбудило громкое слово. И здесь, совсем с неожиданной для меня стороны открывается мой приятель, с которым я делю прикроватную тумбочку. Он, в унисон курсантам, выступившим за моё исключение из комсомола, также заявляет, что я опозорил воинский коллектив и поэтому мне не место в ленинском комсомоле. 

Я пребываю в шоке. Что его побудило так заявить, я не знаю. Ведь он и сам частенько бегает в «самоход» к своей девчонке. Позже, извинившись предо мной, он скажет, что иначе не мог, так как проходил кандидатский стаж в члены КПСС и командир взвода сказал ему, что он обязательно должен выступить с осуждением меня. Сейчас же его заявление мной расценивается как откровенное предательство нашей дружбы, и я взрываюсь. 

Я говорю о том, что нельзя на человека навешивать ярлыки, не зная о нём ничего, что на войне хватало предателей как среди комсомольцев, так и среди коммунистов. В конце своего сумбурного выступления я заявляю, что если бы нас всех сейчас здесь пытали — вырезали бы на спине звёзды и посыпали их солью, то меня не было бы в рядах тех, кто предал  свою Родину и своих товарищей.

В Ленинской комнате после моих слов на мгновение воцаряется тишина. Слово берёт мой друг Фарид.

— Позвольте, не согласиться…,— говорит он. — Мы толком ничего не знаем друг о друге, а уже бросаемся обвинениями типа «я не пошел бы с ним в разведку». А почему? Кто-то боится, что Семён при случае переметнётся к врагам? Это чушь! Я лично верю в него. Он виноват, проступок свой осознаёт, ему нужно дать шанс…

После его слов в Ленинской комнате на мгновение воцаряется полная тишина. Затем наперебой выступают и другие курсанты. Все они говорят о том, что верят в искренность моих слов и что меня следует оставить в рядах комсомола, то есть, дать мне шанс, о котором сказал Фарид. И это шанс мне вновь дают. С перевесом в два голоса меня оставляют в комсомоле.

— По итогам состоявшегося голосования ты, Семён, остаёшься в комсомоле! — объявляет с гримасой ярко выраженного неудовольствия  комсорг нашего взвода.

Из Ленинской комнаты я выхожу с пунцовым лицом, громко выдыхаю и на ватных ногах бреду, как побитая собака, в курилку. Туда же потянулись и те мои сослуживцы, которые поддержали меня в столь непростой для меня ситуации. Как много их, — с теплотой в душе мысленно отзываюсь я о своих товарищах.

— Крепись, Семён! — ободряюще говорит Фарид. — Плохие дни пройдут, а за ними обязательно придут хорошие…

— Спасибо тебе, друг, за твое «Позвольте, не согласиться»»,— бормочу я в ответ…

 

 — Просыпайся, молодой, пора на работу! — слышу я голос конвоира. — Дрыхнешь? Наверное, девочку, к которой бегал в самоход,  во сне увидел? — ехидничает он.

— Никакую ни девочку. Я провожал на призывном пункте друга в армию. Там и попался на глаза патрулю, — отвечаю ему.

— Ну, ты даёшь! К мальчику бегал и ещё десять суток гауптвахты получил, — громко ржёт  конвоир.

Идут пятые сутки моего пребывания на гауптвахте. Начальник гауптвахты объявляет, что мы с Айзаном, борцом из спортроты будем работать на свинарнике  — кормить свиней.

 

Училищный свинарник кажется мне неимоверно огромным — около сотни голодных свиней неистово визжат и хрюкают... Хозяин свинарни — седоволосый прапорщик с лицом, обезображенным угревой сыпью, объясняет нам, что нужно делать, и мы приступаем к работе под строгим надзором конвоира, расположившегося на топчане у входа.

Через пару часов мы заканчиваем их кормление. Я иду за вилами, чтобы убрать в вольерах навоз. Неожиданно слышу душераздирающий крик Айзана. Оборачиваюсь. Вижу, он лежит в углу свинарника, и его с остервенением рвёт огромная свиноматка.

Кричу конвоиру:

— Стреляй в неё! Иначе она разорвёт его!

Но тот бледнеет, затем бежит к телефонной точке, чтобы связаться с караулом…

Я хватаю вилы и перепрыгиваю через ограждение. Сразу же бью вилами вбок рассвирепевшее животное. Вилы входят в тушу свиньи, как нож в масло, но это не останавливает её. Она резко отскакивает в сторону, вырывает тем самым вилы  из моих рук, а затем устремляется на меня. Я едва успеваю перескочить через ограждение. Свинья вновь возвращается к  Айзану.

Я хватаю другие вилы, вновь перепрыгиваю через ограждение и снова наношу свинье удар вбок. Свинья визжит и отступает в угол. Вилы, воткнутые ей вбок, держу в руках изо всех сил. Я скольжу по навозному полу вместе с раненым животным. Свинья постепенно затихает, и тогда я выпускаю вилы из рук и подхожу к Айзану. Вместе с подбежавшим конвоиром вытаскиваем его через калитку на улицу, на свежий воздух…

Айзан лежит на траве без сознания, весь в крови: у него огромная рваная рана икры и покусанные  руки. Вскоре пребывает санитарная машина и увозит нас обоих в армейский госпиталь. После проведённого обследования меня выписывают из госпиталя,  и я, не отсидев полностью своего срок на гауптвахте, возвращаюсь  в роту…

 

На утреннем построении батальона комбат снова вызывает меня из строя и снимает с меня ранее наложенное им взыскание за проявленное мужество в период осуществления хозяйственных работ, а также от имени начальника училища награждает меня ценным подарком…

 

Я сдаю последний зачёт, и командование роты отпускает меня в двухнедельный зимний отпуск, о котором я даже и не мечтал.

Перед отъездом домой еду в госпиталь, чтобы навестить там Айзана, которому сделали очень сложную операцию по сшивке кровеносных сосудов и телесной ткани. В палате у Айзана неожиданно для себя встречаю его многочисленных родственников, приехавших из Чечни.

Айзан рассказывает им как я спас его неминуемой гибели, и они чествуют меня, как своего национального героя. Его братья Хамид и Исмаил тут же называют меня своим кровным братом, а мать и сёстры принимаются угощать меня и Шамиля своими вайнахскими яствами.

Его отец, по имени Аббас, развязывает  сидор и достаёт оттуда красивый глиняный кувшин с вином. Он протягивает его мне со словами:

— Отдай, сынок, этот кувшин с прекрасным вином своему отцу и скажи ему, что он может гордиться своим сыном, как гордится им всё семейство Мурадовых, которое живёт в станице Ассиновской Чечено-Ингушской республики…

 

Появление меня на пороге дома является полной неожиданностью для моих родных. Мать, увидев меня, взмахивает руками и опирается на стену, чтобы не упасть.

— Тебя выгнали из училища? —  Не обманывай, пожалуйста, меня, — говорит она и на её глазах выступают слёзы.

— Ты не поверишь, мама, но меня не выгнали, а наоборот наградили ценным подарком за проявленное мной мужество.

— Какое там еще мужество? — с укором говорит она. — О твоем мужестве мы прочитали с отцом в письме командира роты.

— Я действительно сидел на губе. И хорошо, что я был там, иначе молодого парня загрызла бы освирепевшая свинья…

— Ужас, какой! — взмахивает вновь руками моя бедная мать…

В дом входит отец и задает мне с порога тот же самый вопрос, что и мать. Я повторяю свой рассказ вновь. Однако по глазам отца вижу, что он тоже не верит мне. Тогда я достаю  из своего чемоданчика костяные шахматы и книгу «Рядом с Карбышевым» о бессмертном подвиге героя Советского Союза генерала Карбышева, на внутренней стороне обложки которой надпись с печатью и подписью начальника училища, удостоверяющая факт награждения меня ценным подарком за проявленное мужество при выполнении хозяйственных работ.

На лице у отца появляется улыбка. А еще он искренне тронут подарком семейства Мурадовых. Мы усаживаемся за стол и открываем кувшин. Пьём вино и ведём разговор о том, что среди людей разных национальностей есть как хорошие люди, так и мерзавцы. Хороших людей значительно больше сходимся мы с ним в едином мнении…

Сергей





1
Мне нравится