23 Октября 2017

Забытый полк

     Памяти моего деда, Сорокина Андрея Федоровича…

     Девятого мая мы с мамой плакали. Сначала дружно хлюпали носами, переживая за киногероев из старых любимых фильмов о войне. Потом не смогли удержаться от слез, когда показали Севастополь, снова русский город, наш, вернувшийся вместе с Крымом в Россию спустя 60 лет. Потом разрыдались в минуту молчания, которую предваряли трогательные и торжественно-печальные стихи Роберта Рождественского:

    … Однажды

        мы вас потревожим во сне.

    Над полями

         свои голоса пронесем в тишине.

    Мы забыли,

        как пахнут цветы.

    Как шумят тополя.

    Мы и землю

            забыли.

    Какой она стала,

              земля?

    Как там птицы?

          Поют на земле

    без нас?

    Как черешни?

           Цветут на земле

    без нас?

    Как светлеет

             река?

    И летят облака

    над нами?

    Без нас.

    Вот так и проливали слезы весь день, спрятавшись в своих комнатах, каждая – перед своим телевизором. А вечером встретились в кухне за чаем.

    – Ты что плачешь? – спросила я маму, старательно пряча от нее красные глаза.

    – Плачу, – неопределенно ответила она. – А ты?

    – Грустно…

    – И мне…

    А потом показали акцию «Бессмертный полк»…

    Мне вспомнилось, как много лет подряд в этот день мы с маленьким сыном ездили с утра на Пискаревское кладбище, где воздух дрожал от выдохнутого людского горя. Сколько их тут, ленинградцев, погибших от голода в блокаду? Никто не знает точно. Могилы – большие прямоугольные холмы, заросшие щетинкой первой майской травы. А на них не только цветы, но еще и хлеб, и игрушки…

    Вторым номером этого праздничного дня всегда было шествие по Невскому проспекту старой гвардии – ветеранов. Они твердо шагали в колонне под марш военного оркестра, в которыйвплетался тонкий перезвон – мелодия медалей и орденов.

    Колыхалось майское марево над асфальтом Невского проспекта, улыбались сквозь слезы состарившиеся победители. Впрочем, не такими уж еще и старенькими они были тридцать лет назад. И сильными еще были их шаги, четко печатавшие по проспекту, и хватало сил в руках пронести знамена полков и армий.

…Их становилось год от года все меньше, и сколько их может быть сегодня, если от дня Победы нас отделяет без малого семьдесят лет? Даже тем, кому в 45-м было двадцать, сегодня почти девяносто… И тем немногим еще живущим уже не до парадов. И не хочется им показывать свою немощь, и нет сил не только печатать шаг по площадям и проспектам, но даже посмотреть в окно в этот день. И слова застревают в горле, а слезы все ближе и ближе. И хорошо, если ты не один, а рядом есть дети и внуки, которые стакан воды готовы подать и слово ласковое сказать. А кто-то доживает свои дни в печальном одиночестве, хорошо, если под нечастым приглядом добросердечных соседей, или казенным – девчушки из социалки, которая про войну ничего не знает, кроме того, что фашистов победили американцы, потому как они самые крутые… И от всего такого нерадостного, сдобренного болезнями и немощью, хочется лишь одного: однажды утром сделать последний вдох и присоединиться к стае журавлей, в которой встретить своих ребятушек, улетевших в тяжелую военную годину и тех, что догнали их уже после Победы.

    Время неумолимо. Оно уходит, и уводит за собой последних свидетелей самой страшной войны двадцатого столетия. И нельзя не понимать, что очень скоро наступит День Победы, в который на парад не выйдет ни один защитник Отечества, пропахавший по-пластунски всю Европу, освобождавший ее народы от фашизма. Тому есть пример – война 1812-го года. Многие ль могут припомнить сегодня ее героев?

    И как же здорово, что кому-то в голову пришла идея проводить в День Победы акцию «Бессмертный полк»! Тебе дорого имя погибшего на фронте деда или ушедшей недавно вслед за ним бабушки? А еще в твоей семье помнят дядю, тетю, племянников, которые воевали. Их старые фотографии хранятся в семейных альбомах. Так бери фотографии, мастери плакат и выходи с ним на улицу! Пусть видят люди героя, которому они обязаны своею жизнью!

    Красивая акция, и очень своевременная. Если приживется она, если смогут родители передать своим детям, внукам, а там и правнукам память о тех, кто воевал, кто работал в тылу «на победу», кто выживал в голодном Ленинграде, то и через двести лет о них будут помнить.

    В этот день мы с мамой думали об одном и том же, не договариваясь, не делясь сокровенным. Просто увидели по телевизору людей с портретами родственников, и расплакались. Мы бы тоже присоединились к колонне, и прошли бы с фотографией нашего родственника. Да только нет той фотографии. Ни одной…

… Маме в январе 38-го было две недели, когда ночью в дом постучали. Под окном пыхтел «воронок», или как его еще называли – «черный ворон» – крытый грузовик, который днем на улицах было не встретить. Он «летал» по ночам и хищно собирал в свои сети тех, кто стал добычей режима, кому имя дали страшное – «враг народа».

    На пороге мой дед оглянулся, посмотрел на кроватку с младенцем, на перепуганную жену, у которой в глазах застыли слезы, молча кивнул, и вышел за порог. Как оказалось – навсегда. Было ему двадцать пять.

    Уроженец Днепропетровской области Андрей Сорокин, простой парень из деревни Казанка, был из тех, кого тогда называли «спецпереселенцами». Видать, хорошо жила его семья на щедрой украинской земле, зажиточно. А потому в один не совсем прекрасный день их родовое «гнездо» разорили, а всех их разбросали по свету. И он с котомкой за плечами, в которой болталась горбушка хлеба, завернутая в старенький украинский рушник, да поношенная рубашка на смену, оказался переселенным из теплых краев в край холодный и нелюдимый – на Крайний Север, в Архангельскую область. Работящий молодой парень устроился в бригаду местного лесопункта, лес валил, на трелевочном тракторе утюжил тайгу. Как потом оказалось, не просто так этот «спецпереселенец» в лесу работал, а строил в голове дерзкий план: рыть подкоп прямо до Великобритании. Наверное, чтобы долгими зимними ночами кататься туда на трелевочном тракторе, возить секреты страны Советов: как выполнить пятилетний план за три года.

    «Десять лет без права переписки» – это уж потом бабушка моя узнала, что такое наказание ему назначено было «тройкой» НКВД. А он как-то умудрялся писать и переправлять ей письма. Но они до нее не доходили. Строгая мать моей бабушки – моя прабабка Наталья – не могла допустить, чтоб дочка с дитем малым из-за этих писем попала на лесоповал. Потихоньку она письма от зятя прятала и сжигала в печке, как кожу лягушачью. А он, не получив ни одного ответа, спустя какое-то время писать перестал.

    Бабка, правда, все едино с дитем малым на лесоповал попала, и валила елки, и лила слезы, стоя по пояс в снегу. Но понимала: так надо, коль угораздило ее быть женой «врага народа». Слезы глотала, молчала, а сердцем не верила, что ее смирный и покладистый Андрей – «враг народа». Ну, какой он враг?! Тракторист, работяга, мужик справный и домашний. Не верила. И дочке говорила, мол, хороший был отец, только судьба ему выпала несчастливая.

    Потом война грянула, и бабка уже добровольно работала на лесоповале, будто трудом этим тяжким, не женским, искупить хотела вину свою. Виноватой себя всю жизнь считала, что где-то что-то недопоняла, недосмотрела. Потом узнала, что Андрей писал ей из лагеря – мать повинилась, что скрывала от нее письма, в которых он умолял ее не верить никому, уверял, что ни в чем не виновен. Просил себя беречь и дочку…

    И ни слова о том, что пройдут эти десять лет, и … Наверное, чувствовал, что ничего уже не будет.

    «Наверное, сгинул Андреюшко на войне…», – додумывала его судьбу моя бабка, и молилась за него, как умела.

    Потом, в 50-е, деда реабилитировали. Прислали справку – «реабилитирован», а о том жив или нет, иль погиб на фронте, иль пропал без вести – ни слова, ни полслова. Был человек – и нет человека, а нет человека – нет и проблемы. Бабка уж тем счастлива была, что реабилитирован. Значит, никакой не «враг народа»! А позже и у нее этот статус появился – «реабилитированная». Значит, никакая не «жена врага народа», чего всю жизнь стыдилась. И у мамы моей, которая с двух недель от рождения значилась «дочерью врага народа», появился этот статус – «реабилитированная». Даже льготы какие-то им дали в связи с реабилитацией, чем порадовали очень. Много ль им для радости надо было?! Льготы на проезд в общественном транспорте и скидки на тарифы коммунальные – уже такое счастье. И как-то не очень задумывались они, что если б не это нелепое обвинение и арест деда, может быть, жизнь-то сложилась бы совсем иначе. Может, сытнее было бы, и богаче. И дед, наверняка, на фронт бы ушел, и если б повезло – вернулся б с войны героем! Или пал бы смертью геройской за отечество. А то ведь ни следа, ни следочка. Ни фото на память…

    Я искала своего деда много лет, да как-то все это было беспомощно. И письма в разные инстанции оставались без ответов. А лет семь назад, когда бабушки моей уже не было в живых, пришел вдруг ответ из архива Коми Республики, докуда добралось какое-то мое блуждающее по свету письмо. И в нем ответ: «…. Сорокин Андрей Федорович, 1912 года рождения, уроженец д. Казанка Днепропетровской области, осужденный Тройкой УНКВД Вологодской области за контрреволюционную деятельность, был направлен в Печорлаг НКВД, где умер 9 апреля1942 года от пеллагры при полном физическом истощении.Похоронен в общей могиле. Место захоронения неизвестно… Вы можете приехать ознакомиться с делом… Фото в деле нет…»

    Вот так. Все стерто. Даже лагерного фото, которое обязательно должно было быть в деле «врага народа», нет! А нет фото, так какой же мне сделать плакат на будущий День Победы?! Разве что написать на нем фамилию, имя и отчество деда, и две недалекие даты – рождения и смерти…

    Да только в какую колонну на параде я встану с этим плакатом? «Бессмертный полк»? Так у моего деда вместе со свободой отняли и возможность повоевать за родину! До него, и до миллионов таких как он, в военную годину руки не дошли. Они сгинули за колючей проволокой воркутинских да колымских лагерей. Были забыты. Его место в забытом полку. «Забытый полк» моей родины…

   Наталья Труш





2
Мне нравится