5 Июля 2017

Поэтому мы победили

Мы не были родственниками, но семья Львовых стала мне ближе родных. Потому что родным было на меня наплевать, по большому счету. В промозглом марте 96-го я оказалась на улице осле того, как меня избил сосед-алкаш по коммуналке. Мой тогдашний жених немедленно отказался от невесты с травмами средней тяжести (хотя мне нужно было несколько недель, чтобы полностью восстановить здоровье). Когда я позвонила отцу, он просто бросил трубку спустя пару минут, не пожелав меня даже выслушать. Тогдашние «друзья» тоже отпали под разными более-менее притянутыми за уши предлогами. Я уже подумывала о самоубийстве (сильно простыла вдобавок к тем травмам – ботинки «вовремя» порвались, а денег не хватало даже на медикаменты), но дала себе срок 3 дня, чтобы все же попытаться найти какой-то выход. И нашла добрых людей, которые осмелились приютить незнакомую девчонку с проблемами. Бесплатно! Мы много разговаривали. Елена Иосифовна была человеком, поразившим меня своим неубиваемым оптимизмом. Как верно заметил артист Андрей Толубеев, психотерапевт по первой профессии, «люди, пережившие блокаду, видели самое страшное. Поэтому теперь, что бы ни происходило, радуются жизни». Мне хочется, чтобы об этих людях помнили – и не только те, кого они спасали и учили.

Немцы кричали час начала войны

…Владимир Львов родился в Оренбурге в интеллигентной семье: один дедушка был преподавателем, другой, так же, как и отец Володи, работал доктором. Сам Владимир с детства мечтал стать астрономом, и при поступлении в Саратовский университет на его работе профессора написали: «исключительная подготовленность». Но Львова не приняли - он не был рабоче-крестьянского происхождения. Тогда юноша поехал в Ленинград, закончил Второй мединститут. В марте 41-го его как врача призвали в армию. Владимир попал в 259-й саперный батальон. Часть была расположена под литовским городом Таураге на берегу Немана: с этой стороны наши, с той - немцы.

- И они кричали оттуда день и час, когда начнется война, издевались, ругались по-русски, - вспоминала Елена Иосифовна. - Первый снаряд разорвался у стен санчасти. Наши войска стали отступать, все это велось в спешке и неогранизованно. А так как Володя очень хорошо знал звездное небо, то он стал одним из организаторов движения. Наши отступающие войска несли колоссальные потери, но те остатки армии, где был Володя, хоть они и находились в окружении, шли беспрепятственно и без потерь. Шли лесами, ночами. Вокруг везде были немцы, но в леса они не совались.

- Что это была за армия?

- Кто знает? Уже всякая. Это был хаос: бесчисленное количество людей, которые бежали от немцев. Не только военные, но и мирные жители, которые видели эту колонну и к ней присоединялись. Ленинград был в блокаде с начала сентября, а они к нему вышли в конце месяца. Линию фронта переходили под Детским селом. И когда они подошли к этому рубежу - тут окопы немцев, там наши - то уже шли в полный рост. Конечно, по ним стреляли, и были убитые и раненые, но люди знали, что они на подходе к своим. Володе было тогда 33 года, но в Ленинград он пришел совсем седым, такая колоссальная была на нем ответственность. И здесь он сразу стал работать в 54-м эвакогоспитале (потом 991-м) Ленинградского фронта. Он был расположен в одной из школ, тогда во всех питерских школах были госпитали. Очень скоро он стал работать хирургом, но сначала его определили в лабораторию.

Голод и любовь

- Меня, 19-летнюю дурочку, закончившую 9-месячные медицинские курсы, тогда как раз назначили старшей сестрой, хотя там и пожилые дамы были. У меня, как и у всех, были тяжелые кирзовые сапоги, но я не могла ходить, шаркая ими, как некоторые. Я с детства любила балет, и у меня была красивая походка, даже звук шагов у меня отличался от других. И когда я подходила к лаборатории, Володя всегда прятался - смущался, так что я еще долго не была с ним знакома. И только потом узнала отчего, когда я захожу в лабораторию, все улыбаются. Потом наши войска стали потихонечку наступать, и мы с госпиталем двигались с ними.

…Во всем огромном госпитале Владимир Леонидович был одним из 3 врачей, которых наградили орденом Красной звезды, а Елена Иосифовна - одной из трех медсестер, награжденной за боевые заслуги: - Блокада - это были не просто физические перегрузки и голод. Это были еще и прекрасные человеческие отношения. Наши медсестры - это были милые интеллигентные девочки, как и я, окончившие курсы. Мы все жили в общежитии на казарменном положении, по 12 человек в комнате. Вставали в семь утра и работали столько, сколько нужно - не было понятия о какой-то норме. Но дисциплина была совершенной. В определенное время был перерыв на обед. Он, конечно, был очень скудным, но перед раздачей сидела диет-сестра и не пускала, пока ты не выпьешь стакан настоя из хвойного концентрата. Это была гадость ужасная, но зато ни у кого из нас не было цинги. На обед давали кусочек хлеба или сухарик и суп - чаще всего это была мучная болтушка, причем она очень сильно пахла керосином, так как муку добывали из разбомбленных складов. А на второе - немножко чечевицы или сырой пророщеный горох.

Самое страшное и самое прекрасное

- Очень страшно было, когда в 41-42 году мы видели эти машины, полные мороженых синих худых трупов, которые собирали и везли на Пискаревку. Но самое страшное были обстрелы. Я часто ходила с кусочком хлеба к своим родным - они жили в том доме, где сейчас станция метро «Технологический институт», и эта сторона часто обстреливалась. Немцы вообще старались метить по трамвайным и автобусным остановкам, там, где должно было быть скопление людей - у них все просчитано было. Как- то раз моя 13-летняя кузина пошла за хлебом, возвращается вся в крови. Оказалось, начался обстрел, люди побежали прятаться под арку, и туда угодил снаряд. Сестру не зацепило, но когда она побежала обратно, то вся выпачкалась в чужой крови.

И такая уникальная вещь - в наш госпиталь за все время не попало ни одной бомбы! Потому что у нас была очень хорошая светомаскировка, плотные шторы, и надо было все тщательно осмотреть снаружи, чтобы не было ни одной щели. Где идет обстрел, мы определяли по радио по метроному: на одной стороне улицы обстрел и там звучит метроном, а на другой стороне в это время обстрела может не быть, и там звучит музыка. Вообще сколько мы во время блокады слышали прекрасной музыки! И по радио, и нас отпускали на концерты в филармонию. А когда был Бетховенский фестиваль, на него собирали музыкантов не только из госпиталей, но и с передовой, и эту музыку в роскошном совершенно исполнении немцам специально по радио транслировали. И в это время обстрелы города прекращались! Оккупанты вообще слышали много совершенно непонятных для них вещей - когда, например, в осажденном голодающем городе был устроен футбольный матч. Людей на него тоже набирали с передовой. И конечно, эти изможденные солдаты бегали столько, сколько могли, но это была не только показуха для немцев, это и нам было очень важно. Это говорило, что мы не сломлены, мы живем, мы боремся!

Выстояли, несмотря ни на что!

- Хотя весь этот ужас вокруг, всеобщее доносительство - это не могло не коснуться. Так, моего мужа должны были арестовать в 49-м году по доносу человека, который был в меня влюблен и хотел таким образом убрать своего соперника. Володю спасло то, что он разрешил одному из своих подчиненных параллельно с работой негласно учится на юридическом факультете, и потом этого молодого юриста взяли в округ, где он и обнаружил этот донос и доказал, что это полная нелепость. Володю спасло и то, что все знали о его исключительной надежности и честности.

А за мной в госпитале ходил наш особист и настаивал, чтобы я доносила на коллег и раненых, убеждал, как это важно. Но для меня это было так мучительно, что однажды я не выдержала и сказала: «Я никогда не буду этим заниматься» - и он от меня отстал, хотя я была дочерью «врага народа» (моего отца, инженера Иосифа Козловского расстреляли в 37-м как иностранного шпиона, хотя никаким шпионом он быть, конечно, не мог. Просто в роду у нас были не только русские, но также поляки, немцы и евреи. Маму отправили в ссылку в Казахстан, а я осталась заканчивать школу, живя у родственников).

- А зачем доносить на беспомощных раненых?

- Они видели то, о чем им запрещали говорить. Они, конечно, не осмеливались нам рассказывать, но кое-что до нас доходило. Мы знали, например, что когда шли бои под Невской Дубровкой, то чтобы подняться на эту гору со льдом, красным от крови (там на один метр было 17 наших убитых), надо было умудриться не попасть не только под пули немцев, но и под пули уголовников, шедших сзади. Это был не только героизм, но и вот такая подлость. И подобная практика применялась очень часто. И мы знали страшную вещь: если приближается праздник, значит, жди огромных поступлений раненых, так как к празднику надо было обязательно победу иметь. Вообще раненых привозили нам по 2-3 раза в день, многие были у нас уже не первый раз и просились специально в наш госпиталь. И когда они чуть-чуть подлечивались, тут же рвались обратно на фронт, несмотря на это все. Такие были люди, и их было большинство. Поэтому мы выжили и победили.

…После демобилизации семья Львовых поселилась в Гатчине: Владимир Леонидович работал врачом- рентгенологом, а Елена Иосифовна преподавала биологию в 9-й школе. Она была таким талантливым педагогом, что люди, проучившиеся у нее всего год, радовались случайной встрече с Львовой. А в праздники ее всегда поздравляло множество бывших учеников…

Анна


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х

Анна




0
Мне нравится