30 Мая 2017

Поляков Александр Михайлович. До войны.

Сложно сказать. Забылось многое, понимаешь. Да и будет ли интересно кому? Я уже старый ведь.

                Ну что... Родился я по официальным сведениям в 1911 году в селе Акуличи, Брянского уезда Орловской губернии. При советской власти адрес немного сменился. Стало село Акуличи Брянской губернии Бежицкого уезда. Сначала волость числилась Акулицской, потом Людинковской. После еще раз переиначили — Людинковская волость стала Клетнянским районом. Но уже после меня.

                А как же? Немного есть. Село большое было. Свыше пяти сотен дворов. Почти три тысячи народу. Школа была церковно-приходская. Из нее потом народную сделали. Я немного ее прихватил. Там только мальчиков учили. Потом, деревянная церковь была. Говорили, что село древнее очень. Я в этом не понимаю ничего.

                Нас в семье трое детей было. Из тех, что выжили. Брат и сестра у меня еще. Брат в Няндоме, а сестра в Москве работала дворничихой, умерла уже.

                Мать с отцом небогатые были. И меня отдали в обучение соседу — зажиточному мужику. Тот овец романовских держал. И я у него скорняжному делу учился — тулупы шить. Где-то год всего обучился — революция началась. Я и сегодня сам себе все шью.

                Мне всего шесть лет было — что я могу сказать? У нас, понимаешь, совсем жизни не стало. Хотя первое время все шло по-старому. Но потом пропал без вести отец. Ушел в город и не вернулся. Его на первую мировую не взяли, так он вот так. Ушел то ли телку покупать, то ли продавать. И все. Так и не нашли его. Сгинул. Тогда такое часто случалось — время шебутное было. До чугунки там 30 верст с гаком, столько же до больницы. До Брянска вообще больше сотни. Так там почтальон раз в неделю приезжал. Хотя не считалось, что глухомань.

                Как отец пропал в 1919, так стало плохо совсем. Жрать нечего. Хорошо, что речка Опороть рядом совсем. Я в ней рыбу с братом удил. Леску сами из конского волоса делали. Сами плели. Своей лошади нет, так мы у соседского мерина срезали. Только он если поймает — отлупцует.

                Верши плели на рыбу, птичек силками ловили. Ели их, продавали на рынке. Голодные же.

                Как-то я дятла поймал. Посадил в клетку — сам плел из ивы. А он как давай клетку долбить. Я испугался — всю клетку расколотит. И шума много. Давай ему клюв подрезать. Тот не унимается. Я еще подрезал. И ненароком язык ему прихватил. Сдох он у меня. Такой вот случай был.

                А после мать нас бросила. Просто взяла и ушла. Ничего не сказала. С тех пор нас всех и раскидало. Потом, уже в 70-е, мать всех детей нашла. В Вичуге, Няндоме, Москве. Всех троих! Мы и не знали, что все мы выжили. А она нашла. Мол, кормите меня. Пенсионерка вроде как. Я с братом ее послал. А сестра приютила. Вот, понимаешь, как бывает. Пила она много.

                Так мы втроем промаялись. Ну и пошли побираться. Кому мы нужны? Там самим соседям жрать нечего было. Что трое детей в деревне наработают.

                Так, понимаешь, и получается. Где грибы-ягоды. А где и сопрешь чего. Завшивел я. Еле ноги таскал.

                Акуличи интересно расположены. Тут Белоруссия рядом, Украина. Как бы на границе мы со всеми. Так меня на Украину занесло. Дотопал я аж почти до польской границы. Метров пятьсот не дошел (смеется). Там меня и подобрали пограничники. Стал я у них чем-то вроде воспитанника. Такой вот сын полка. Мне фамилию-то по границе дали. Поляков — вроде как у поляков подобрали. Так я с 1920 года стал военным.

                Я день рождения и месяц помнил, а год не знал. По виду записали 1911. Я тощий был, драный. Правда, мать говорила потом, что я с 1909. Но тут врать не буду, понимаешь. Не знаю. Просто есть шанс, что я на два года старше. Сейчас это уже роли не играет.

Войны польской не застал. Через нас шли какие-то части, но наши боевых действий не вели. А про то, как я числился по штату... Да кто его знает? Я же не писарь. Какую-то обновку справили. Тогда в частях всяких умельцев полно было — от сапожников до печников. Все могли делать. Так что кормили, одевали. А уж каким именем записали — так то дело десятое. Я и этому рад был. После года с лишним беспризорщины. «Путевку в жизнь» видел? Так у нас еще похлеще в жизни было.

                Я за лошадями следил. Ну я же деревенский — мне это знакомо. Ходил в школу при гарнизоне. Меня в нее от заставы возили. Или лошадь давали. Недалеко было. А сам я жил на заставе. Как солдат обыкновенный. Или, как тогда говорили, красноармеец. Или боец.

                Так что я в армии четверть века пробыл. С 1920 по 1945.

                Так я жил до 1932 года. В 1932 меня призвали в армию. В ту же часть, где я до того и жил — по ходатайству командира. Так что жизнь у меня и не изменилась. Я и до того служил. Только теперь мне стали винтовку официально выдавать. Я даже в пограничной школе не учился — для всех пограничников это было обязательно. Я уже и так все умел, что нужно. Я даже женился первый раз примерно тогда, прямо в части. В 1934, если мне память не изменяет.

                Есть комендатура. Ей подчинены несколько застав. В каждой заставе командир и десятка три бойцов. Они и следят за границей. Что-то вроде небольших укрепленных пунктов. И мы вроде как набеги из них делаем — границу проверяем. По расписанию определенному. Главным образом по контрольной полосе следили и по агентурным данным — местные хорошо помогали. Тогда же такой настрой у людей был.

Наганы, винтовки. У меня драгунка была еще с царских времен. А кому-то старые пехотные достались. Те вообще с версту. Меткие, но слишком длинющие, понимаешь.

                Автоматов не было — я первый уже в войну увидел в финскую. Два ДП на заставу. Еще Максим в оружейной комнате. Тяжелый он, неудобный. Его только в секрете. С ним мороки много. В обороне он хорош. А так уж очень тяжелый. Лента чуть намокнет — беда. Она брезентовая, как из фанеры сделана. Зато если поставил Максим — хрен кто пройдет, пока расчет цел и патроны есть. Ну так до расчета еще добраться надо!

                Мы к Киевскому округу относились, вроде. Плохо уже помню. Вот спроси фамилии — ни одной не вспомню.

                Против нас румыны стояли. Граница с Румынией. Хотя бывало, что нас в командировку посылали. Вроде как перекрестный контроль. Чаще всего в Среднюю Азию — контрабандистов всяких ловить. А тамошних ребят к нам заселяли. Вроде как стравливали по-хорошему, эффективность проверяли.

Там проще работать было. Одного возьмешь — считай, вся банда твоя, если времени хватит. Там банд много было. Басмачи долго носились. Помогало то, что они все наркоманы. На маке сидели. Так что как поймал — только подождать надо. Он в камере. У дежурного стол. А в столе специально палочки гашиша. Он чем-то на прополис похожий. Нам специально выдавали. И как этого в камере крутить начинает, так он даже за простой гашиш все тебе расскажет и покажет. Так что там просто было работать. Только варежкой не торгуй. И свой хер не суй туда, куда собака свой не сует. И все нормально будет. Ну а тайники всякие... Так они везде примерно одинаково делаются. Люди-то примерно схоже думают. Да и у меня школа беспризорного воришки хорошая была. Так что в Азии хорошо работалось — жарко только.

                Такой эпизод запомнился. На тамошней заставе сортир не ямой сделан, как у нас. А просто мазанка и в ней здоровенная лопата шахтерская. Долго не могли понять, зачем такое. А оказалось: на лопату делаешь — и в степь ихнюю.

                Так, мельком. Я до финской еще в Бессарабию сходил. А еще до нее на командира выучился.

                В конце 1936 меня отправили учиться в училище, сначала в Свердловск, потом в Харьков. Его я закончил в 1939 году. Так что в Бессарабию я уже был в звании младшего лейтенанта. Мы тогда к НКВД относились.

                Да ничего не запомнилось. Мне с 1920 года любая военная часть родной казалась. Так что я совершенно не помню, что там было. Все на одну мерку выходило. Подъем, зарядка, занятия. Нет разницы. Все одинаково, понимаешь.

                А вот в Бессарабии запомнилось. Там боев мы не вели — только стычки небольшие. Вот неприятное ощущение, я тебе скажу. Лучше так воевать, чем ждать каких-то мелких катавасий, понимаешь. А то постреляешь-постреляешь. Толку ноль.

                А когда уже все утихло, мы по городу гуляли. И тут ко мне дамочка подходит. Симпатичная такая, хорошенькая. И заявляет: «Пойдемте ебацца, пан офицер!» Уж на что я привычный — у меня уже трое детей было. А тут опешил. Оказалось, что Гитлер их братию в лагеря отправлял. Так они все на нашу сторону рванули. Мы как раз на стыке СССР, Румынии и Польши были. Так что эти проститутки, что бежать успели от немца, не умели ни хрена. И языка не знали. Вот они одно выучили. И ходили всем, предлагали.

                А мы тут с женой развелись как раз — ей такая жизнь надоела по заставам. И она нашла себе какого-то мужичка, да рванула с ним в Свердловск. Он бездетный был. Так что трем ее и моим только обрадовался.

                Так что решил я как-то попробовать эту дамочку. Они к тому времени не денег просили, а пожрать. За котелок каши. И вот ты ее дерешь раком, а она в это время кашу жрет. И так мне противно стало, что я больше такое проделывать и не пытался.

                И тут нас зимой в Ленинградский округ перебросили. Но в бой не пустили, а поставили чуть сзади войск наступающих. Мы как бы в усилении вторым эшелоном стояли. И уже оттуда, как все в 1940 году утихло и все договоры подписались, нас отправили назад, на границу с Румынией.

                Под Финляндией я увидел первый раз автомат. Финский. У него в круглом магазине сильно тугая пружина была. Ребята рассказывали, что иногда финнов в окопах мертвыми — он на нейтралке начинает патронами снаряжать магазин, так ему по рукам пружиной. И на морозе, порой такой раны хватало, чтобы обессилить и замерзнуть. А может, и врали. Не знаю. У русских ППД и ППШ я такого не упомню.

Прислал Илья Поляков

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х






0
Мне нравится