Я вырос на уроках литературы
Ангелы-хранители нашего детства



10 Января 2018

Ангел-Хранитель

Чем моя история отличается от других? Тем, что моя. Ещё тем, что печальная. Одна из. 
Мне было десять лет, когда «дикарями» всей семьёй мы отдыхали в Моршинском лесу. Костёр, грибы, ягоды, печёная картошка, уха и парное молоко прямо из-под коровы, за которым  мы с папой ходили далеко-далеко в деревеньку. Пришла пора возвращаться домой. И тут я упёрлась. Тыкала пальцем в колёса, заходилась в плаче и истерично кричала: «Не сяду в машину!». 
Уговорами, угрозами, криками, подзатыльниками, логическими доводами в машину меня затолкали.
               Был у нас трофейный «Форд» времён войны, отцова гордость, тёмно-зелёный, блестящий, с откидной брезентовой крышей, полторы тонны весом. Папа купил его после войны на стадионе, вбухав в него все семейные сбережения, несколько лет копимые на мамину мечту: дом на земле. Вся семья наша принимала активное участие в капремонте. Отец практически жил в гараже, не задумываясь о тратах, выискивал запчасти по всем сослуживцам, как в мирной жизни, так и армейской службе, и знакомым шоферам. Мир! Отвоевался! Встретив окончание войны в Австрии, поглядев на дальние страны, приговаривал: 
– Вот, мать, и тебе случится увидеть красоту заморскую, потоптать землю вражескую своими ногами, а не трястись от страха в оккупации и выращивать картошку в горах. Курил "Беломор", матерился, харкал в сторону "поганых фрицев и гансов". 
Мама работала на подхвате в должности "пришей кобыле хвост", понукаемая мужниными окриками.
– Что за бестолочь, – горячился отец, –  до сих пор не можешь отличить отвёртку от пассатижей! –  И разбирал, и снова собирал двигатель. Со временем папина мечта стала общей. Видя, как мать пластается меж школой, домом и гаражом, я присматривала за младшей сестрой, наводила порядок в доме по мере сил, соответствующих семилетней девочке. Сварила первый борщ, в который вместо капусты всыпала макароны. В кастрюле им стало тесно, и я, сколько смогла –  выловила, сколько влезло –  съела, остальное варево, укутав в полотенце, с придыханием снесла голодным родителям. 
Через два года отец начал обкатывать любимца. Испытания коняга прошла с блеском. И вот долгожданное лето. Едем! 

        Подо Львовом мы разбились. Лопнули  одновременно переднее и заднее  колёса. Машина вылетела на встречную полосу перед автобусом и, переворачиваясь, полетела под откос. Очевидцы в один голос говорили, что чудом семья осталась жива, и машина не взорвалась.
А на меня повесили ярлык: «Накаркала».
             Давно я взрослая. Но порой тревожат меня странные сны.
Когда была замужней, не пополняя собой ряды разведёнок, приснилось, что у нашего "Москвича"-бомби отказали тормоза, и мой муж вылетел через  лобовое стекло на проезжую часть. Машина, продолжая движение, приближалась к распластанному на дороге телу. Сон был реальный, яркий, жуткий и липко-удушающий. Держа язык за зубами, ежедневно взывала к ангелу-хранителю, уберечь Сергея от беды. В тот день несколько раз звонила к нему на работу, зазывала домой, уговаривала, завлекала купленным для него свитером и вкусным обедом. Не услышал. Не захотел. Куда угодно – лишь бы не домой. 
          У "Москвича" отказали тормоза. Сергей  ударился головой о руль, но презренный ремень безопасности, которым он всегда брезговал, и по странности пристегнулся, не позволил вылететь из машины. Домой вернулся не Сергей. В дом вошло синее, распухшее подобие моего мужа. Глаза заплыли, под ними – чёрные гематомы, разбиты губы. Дышал только ртом – нос был перебит и сдвинут набок. Ушиблена грудина. С трудом говорил. Мне стало дурно, было страшно на него смотреть.
– Серёжечка! – завопила я и повалилась на колени. – Тебе нужно в больницу!
– Никуда я не пойду. Ты знаешь, как я ненавижу больничный запах и белые халаты. Сделай так, чтобы я через три дня был здоров.

Звонки к знакомым «экстрасенсам» ничего не дали.  Пыль, пущенная в глаза знатоками биоэнергий и тонких миров, изливалась наружу злостью на саму себя и слезами. Мне дали понять на собственной шкуре, что нравоучить уму-разуму куда легче, чем реально помочь в беде.
Вспомнилась  статья в газете не то о колдуне, не то о монахе, то ли Виталии, то ли Валентине, который обещал  помочь любому, кто обратится к нему за помощью.

Муж заснул, болезненно храпя, лёжа на спине, раскинув руки и ноги. Я легла на пол, подле  дивана, чтобы не беспокоить. Спит – и, слава Богу! Приходи, приходи, приходи, здоровье. Уходи прочь, убирайся, боль! Чтобы Сережа не задохнулся во сне, я осторожно пошевеливала его руку и молила о помощи. С трудом забылась тревожным сном под оглушительный храп.
Проснулась от внезапной звенящей тишины и чужеродного шороха у дивана. Супруг по-прежнему лежал на спине и безмятежно, по-младенчески дышал, а над ним стоял  монах в длинном балахоне с капюшоном на голове и плавно водил руками вдоль туловища. Он был похож на дирижёра, который руководил оркестром. Постепенно  Серёжино тело начало переливаться  радугой, и, казалось, что монах зажигает разноцветные лампочки от ног к голове. Это было невероятное, очень красивое  видение! Боясь шелохнуться, глядя на фантастическое зрелище, я таращилась в темноту. Свет уличного фонаря просачивался через сомкнутые шторы, слабо освещая две фигуры.  
Монах замер и стал медленно поворачиваться в мою сторону. Страха не было. Вот-вот станет различим его лик! И – провал в сон. На утро я умолчала об этом, не поверив самой себе. 
Так или иначе, через три дня мой муж приступил к работе.
И опять сон.

Простынёй, через которую проступает кровь, укрыт мужчина, и я, стоя у его изголовья, знаю, что это мой бывший муж. У него в ногах по обе стороны –  два стражника. Они препираются, спорят, говоря обо мне в третьем лице, а я даже не силюсь встрять.
– Зачем это ей? Кто она такая? Бывшая?
– Да, бывшая, но мать их ребёнка.
Покорно стою, слушаю препирательства этих двоих. А они находят всё новые и новые причины: один – в мою защиту, другой – против. Набралась храбрости и обратилась к ним:
– С вашего разрешения, скажу, что у него разбито, и вы сами решите, показывать или нет. Получив молчаливое согласие, продолжила:
– У него разбита голова, потому что он думал, что умнее всех. У него разбиты руки, потому что он хотел только брать, не отдавая. У него разбито сердце, потому что думал, что без сердца можно прожить.
Простыня медленно стала сползать с тела, и я резко проснулась.
          Мы жили порознь, но я старалась сберечь худой мир, который лучше доброй ссоры. Мне оставалось, молиться, с ехидной подачи Сергея, "своему католическому богу".
Когда Сергей попал в хирургию с воспалением надкостницы правой руки, постаралась сделать всё, чтобы не ампутировали кисть. Руку мы спасли.
Позднее ему проломили череп, когда он возвращался от очередной избранницы. Стал  слепнуть и глохнуть. Спасла во второй раз. Когда свершились оба пророчества, две беды из трёх, я рассказала сон. 
Не услышал. Не захотел. 
         Он умер от обширного инфаркта в ночь на третье апреля 2005. Ему было 48. Именно в эту ночь в возрасте 84 лет отошёл ко Господу Иоанн Павел II. Оба рождены в мае. Два человека – два антипода. Тьма и Свет. Не божитель и Неба житель. Перевозка доставила тело в тот же городской морг, что и моего отца. Бездыханное тело с номерком на большом пальце ноги, принадлежащее теперь не Сергею, а патологоанатомам, лежало на полу среди прочих бомжей, покрытое коротким одеялом, из-под которого торчали ноги и голова с коричневыми ушами. Не под простынёй, нет, –  под старым домашним одеялом, на голом полу, потому что не хватало каталок на всех усопших. Говорят, что патологоанатом – лучший диагност, и всё, что было сокрыто при жизни человека, становится очевидным у него на столе. Так говорят. 
          Новая супруга, старооиспечённая "безутешная" вдова, с которой муж прожил 4 месяца, через  десять дней после смерти вывезла из его дома всё, выдрав из стен розетки, тем самым приведя в исполнение его излюбленную крылатую фразу: "Хам перехамил хама". Грязи и мусора вперемешку с окурками набралось три мешка. Разбросанные по полу фотографии отца мы собирали с сыном. 
          Я берегу сокровенную реликвию, как свидетельство, – клеёночку с марлевыми завязочками новорожденного сына. На ней обычной синей пастой, острыми жизнеутверждающими буквами выведена моя фамилия с числом, годом и временем единственных полноценных родов. Уверена, такие святыни хранятся у каждой матери. Сравнивая сыновью и отцову бирки: одну светозарную на ручке, другую посмертную на ноге, испытываю смешанные, раздирающие, крайне несоразмерные, несоизмеримые друг с другом чувства. Приход и Уход. Бытие и Небытие. Первый крик и Последний хрип того,
кому уже никогда не исполнится ни 49, ни 50. 
С каждым годом я буду становиться старше.

Наталья


4
Мне нравится