Я вырос на уроках литературы
Ангелы-хранители нашего детства



1 Сентября 2017

Бабушка была волшебной

Бабушка была старенькая, беловолосая, похожая на такую маленькую волшебницу с тихим добрым голосом. Я любила ей расчесывать волосы гребёнкой. Они были прямые, длиной до ушей и белые-белые. Вот однажды расчёсываю, и вдруг тёмное пятнышко на прядке на самом затылке.

– Бабушка, да у тебя же волосы грязные – надо баню топить, – удивилась я.

Она смеётся, а по лицу тонкими солнечными паутинками улыбаются морщинки:

– А ты думаешь, что у меня всегда такие волосы были белые? Да рыжая я была, да кудрявая, две косички заплетала без ленточек и они не расплетались. Вот это и не грязь, а пятнышко из молодости. А волосы у меня сейчас седые!

С тех пор я тоже рыжие волосы хочу, как у бабушки. Может быть, когда-нибудь и у моей внучки будут такие.

Бабушка рассказывала мне, как плывут облака. Я раньше думала: «Облака такие большие и красивые, но как они, то вдруг есть небе, и пропали?» А оказывается, это их ветер носит – так бабушка сказала. Теперь, когда я смотрю на небо, вспоминаю, как бабушка меня удивила.

Бабушка меня любила мне, кажется, очень-очень сильно, особенно, когда я совсем маленькая была. Я её очень часто просила петь мне «Кисоньку-брысоньку».

Это было лучше всего на свете. Лето, жарко, мы сидим в избе на кровати, я прошу:

– Бабушка, спой мне кисоньку-брысоньку!

А сама боюсь, потому что «Кисонька» в самом конце очень щекотная, а щекотки я до смерти боялась, меня мои старшие браться и сестры так щекотали, что я дышать не могла.

Бабушка берёт мою руку, переворачивает ласково своими тонкими пальцами, проводит по руке от запястья до самого верха и нараспев проговаривает, словно заклинание:

– Кисонька-брысонька,

Где была?

– У бабушки.

– Что пила-ела?

– Сыр да маслице…

А в самом конце:

- Ключ кипит-кипит-кипит!

И неожиданно как защекочет подмышкой. И мы хохочем. Это один из лучших в жизни моментов. Уже когда я училась в старшей школе, просила мне спеть «Кисоньку» бабушка отмахивалась: «Мол, не помню я ничего». И это было так грустно, ведь и я помнила, как и сейчас только начало.

Бабушка часто спала днём, а мне хотелось с ней поиграть, чтобы она спела мне частушки. Она спит, похрапывает, я жду – бабушка не просыпается. Тогда я ей веки поднимаю:

– Бабушка, спой мне частушку!

О, она знала их много и учила меня:


– Пошла плясать

Бабушка Лукерья

Нет волос на голове –

Навтыкала перья!

Или:

– У меня на сарафане

Косолапы петухи,

Я сама не косолапа

Косолапы женихи!

Мне было лет пять, на Масленице меня поставили на телегу и заставили частушки петь, я спела и выиграла мыло – вот была радость.

А моего брата бабушка таким частушкам научила, просто оторви да брось, он их во втором классе на утреннике спел:


Старики вы старики,

Старые вы черти

Напилися-наелися

Дожидайтесь смерти!


А ещё:


Гармонист-гармонист,

Как тебе не стыдно!

У тебя штаны худые –

Помидоры видно!

Вообще я сама не помню, но бабушка играла на гитаре и балалайке, под её игры и частушки с песнями все праздники проходили. Гитара не стене висела уже без струн. Но после школы мы с ней горланили «Мурку» и хохотали до слёз.

Бабушка редко выходила на улицу и только летом. Ноги плохо ходили, она ещё в детстве полиомиелитом переболела. Рассказывала, что рано-рано начала бегать по избе, а потом раз – в год и заболела, парили её всякими травами в бане, но не помогало, до шести 6 лет совсем не ходила. Когда я была совсем маленькая, мы с бабушкой залазили на печку играть в коробки от спичек, она с трудом, а я бойко. Вот бабушка лезет, а я нетерпеливо жду внизу, и рассматриваю её стопы и пальцы. А они какие-то несуразные: одна больше, другая меньше, одна пухленькая, вторая плоская, и пальцы странные как крючочки.

Я и спрашиваю: «Бабушка, а почему у тебя ноги как у кролика?»

Бабушка ничего не сказала, а потом, по-видимому, рассказала маме, и меня отругали, что так нельзя говорить, так мне было стыдно.

Я потом только поняла, что ножки бабушкины от болезни так скрючились и были для меня такими странными. Мне и до сих пор стыдно.

Я жила далеко от школы – три километра через лес. И иногда зимой в метель оставалась ночевать у бабушки с дедушкой, от их дома до школы две минут идти.

И когда я оставалась, бабушка почти всегда пекла блины на ужин, если не было поста. В пост: белый кисель, квашеная капуста и грузди. Да ещё парёнки из печки-голландки: морковка, свекла, картошка перепревшие, но я их не ела – нос воротила, а зря, уж вряд ли теперь попробую.

Блины были вкусные-превкусные, но жирные. Перед каждым блином бабушка лила на старую чугунную сковородку масло из майонезной бочки. Пекла, сидя на табуретке, потому что стоя тяжело. Дедушка жаловался: «Что за еда – блины? Сыт не будешь!»

А мне было так вкусно! Но я могла съесть только штуки три-четыре, больше – живот бы заболел.

Зато утром, пока я лениво пыталось вылезти с дивана и собираться в школу, бабушка вставала и тихонечко, включая только на кухне свет, готовила мне завтрак.

Она доставала оставшиеся холодные блины, резала их треугольничками, посыпала сахаром и поджаривала на сковородке. Это было так вкусно! Вкуснее завтрака у меня не было в жизни. Вот сейчас пишу и облизываюсь, пыталась сделать так же, но совсем не то.

После школы я прибегала домой к бабушке с дедушкой. Бабушка обычно дремала на диване или читала газету. А мы с дедушкой пили чай с сухарями. Нальёшь себе кружку побольше да погорячее, тогда сухарей можно съесть целый килограмм. Ещё дедушка мне варил яйцо всмятку варил – вкуснотища. А когда я помогала бабушке: мыла-подметала пол в избе и мосты, трясла коврики, протирала гардины, собирала зимой воду из с окон маленькой «грушей» из желобков. Дедушка ходил по дому и напевал: «Лена беломоя, банна-рукомоя!»

А бабушка после работы жарила мне яичницу с сосиской, это была такая радость и говорила: «Опять мне до чиста всё выщеголила! Я уж так не сумею». И вздыхала.

А когда сажали и копали картошку? Складывали дрова? О, тогда дедушка покупал нам газировку и мороженое, и бабушке тоже. Она тогда уже много лет не бывала в магазине и в гостях.

Иногда я оставалась и летом ночевать, и тогда утром мне бабушка кричала: «Лена, вставай скорее. А то всё проспишь – коровки идут». И я сонная кидалась к окну и смотрела, как ведут коров на пастбище, препоручив пастухам на лошадях. Коровы их целое стадо – штук сто – тоже сонные лениво бредут по дороге, обмахиваются хвостами, бренчат колокольчиками, а их подгоняют зевающие мальчишки или взрослые, перед работой провожая бурёнок–кормилиц. А некоторые коровы очень умные. Их хозяева только утром напоят, выпустят из стайки, а те уже сами на пастбище идут, а вечером, нетерпеливо мычат и уставшие с полным выменем еле тащатся все искусанные мухами и оводами домой. А сейчас нет коровушек в деревне, а молоко со сметаной из города в деревню привозят.

В избе у бабушки был чулан и чердак со старинными сундуками, и я каждое лето там пыталась найти мамино свадебное платье, но так и не находила. Потом уже в старших классах бабушка призналась, что она его случайно испортила и выбросила. Раньше не говорила, потому что мне нравилось искать это платье, будто клад.

Ещё летом мы обожали забираться в дедушкин малинник. Он был такой большой, а какая там была малина сладкая. И бабушка нас пугала Полудницей, говорила, что если там будем ходить и малину есть, кусты ломать, то придёт Полудница и нас в лес утащит. Это она беспокоилась, чтобы мы ягод не объелись, и у нас головы и животы не болели. А я боялась, если кустик зашевелится, я как драть оттудова, пока бегу вся крапивой изжалюсь, да ещё пчела из дедушкиного пчельника вдогонку «укусит».

Когда я становилась взрослее, я стала переживать из-за своей внешности. И больше всего я ненавидела свой огромный нос с широкой переносицей, и разным расстоянием от этой самой переносицы до каждого глаза. Все говорили: «Нос-то поповский»! – и хихикали, семейный, значит как у прапрадеда моего Сергея Егоровича Попова.

Я смотрела в зеркало и злилась, и била себя по носу, мечтая, что когда вырасту, то обязательно разбогатею и сделаю себе операцию по уменьшению носа и его «покрасивлению». Бабушка, у который нос тоже был «поповский» да с возрастом стал ещё больше и весь в конопушках ноздреватых, однажды мне сказала:

– Ну, нос и нос, если переделаешь, ты сразу сама вся станешь некрасивая. Твоему лицу только твой нос и подойдет.

И как-то я призадумалась, а потом прошли годы, и нос словно сгладился и похорошел, стал красивым хоть и растет всё на том же месте. И от «поповского» у меня теперь только скулы с яблочками.

Бабушка научила меня любить себя такой, какая я есть.

Бабушка всегда верила в лучшее, подбадривая, говорила: «Ну, давай – держи хвост пистолетом!» Или увидев, что я плачу или кто-то грустит, подзывала к себе и говорила строго, но ласково: «Думаш-думаш – жить нельзя! Передумаш – можно!» И тогда сразу слёзы высыхали и как-то легко становилось на душе.

Я много злилась, ворчала, была вредным подростком. Бабушка замечала это и опять подзывала меня к себе, проговаривая мне каждый раз, гладя по руке: «Будь доброй девочкой» или «Ну вот ты злишься, и такая некрасивая становишься. Будешь так долго злиться, навсегда такой останешься». Я всегда это помню, и старюсь насколько возможно быть доброй. Не для красоты, а для бабушки.

Тамара, а именно так звали мою бабушку, была самой старшей в семье, где её мама родила 10 детей. Она была инвалидом и думала, что у неё никогда не будет своей семьи, мужа и детей. Как-то на Святки в их избе девки гадали на женихов, а Тома лежала на печке, в гаданиях не участвовала – какие уж хромой-то женихи.

Девушки уже хотели расходиться, как вдруг одна усмехаясь, выдала: «А давайте Тамарке погадаем!» Та стала сопротивляться, но её уговорили. И нагадали ей, что выйдет она замуж и будет у неё двое детей. Нагадали, и давай смеяться. Не поверили. И Тамара тоже не поверила, хотя ей было обидно. Но в 27 лет она вышла замуж за Виталия – моего дедушку. И родила двух детей, вместе они прожили 60 лет, у них 5 внуков и 8 правнуков.

Елена Долгих

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook




1
Мне нравится