Я вырос на уроках литературы
Ангелы-хранители нашего детства



19 Июля 2017

Перегородка

Посвящается дяде Юре К.

Родители Юры погибли, когда тому едва исполнилось четыре года. Февраль, гололёд, перевернувшийся автомобиль. А ехали всего-навсего за какими-то то ли колготками, то ли рейтузами, выброшенными в магазине промтоваров в соседнем райцентре. Мать настаивала, отец сопротивлялся, но в итоге решил, что легче будет смотаться туда-сюда чем перебраниваться весь день. Повод был невообразимо глупый, Юра потом всегда стыдился этого и говорил — если настойчиво расспрашивали — что везли лекарства внезапно захворавшему родственнику. «Какому родственнику, где он?» – спрашивали особо любопытные, но Юра обрубал разговор: «А он тоже вскоре после того умер», — и всем становилось понятно, что семьи у Юры не было уже так давно, что, считай, никогда её и не было.

Маленького Юру — как круглого сироту — быстро определили в детский дом, навсегда оставшийся в обонятельной памяти в виде вонючей смеси запахов, состоящей из хлорки, супа из полупротухших овощей и чего-то такого скорбного, что в дальнейшем он немедленно уловил, впервые придя на кладбище на родительскую могилу. Это был запах безысходности, который детям знать не следует. Впрочем, дети с опечаленным крохотным прошлым — а у любого человека есть прошлое, даже если он родился только вчера, — вполне могут почувствовать этот запах гораздо раньше срока. Вот тогда-то, на кладбище, Юре стало до чрезвычайности тоскливо, и он со всей силы вцепился своей маленькой ладошкой в руку бабушки. Она даже одёрнула руку, на которой отпечатались мальчишечьи коготки.

К тому времени он уже жил с бабушкой. Она как-то неожиданно изъявила желание забрать его из детдома — и забрала. Для этого ей пришлось не только подготовить прорву бумаг, но и уволиться с маслозавода, где она проработала 40 лет, и ходить куда пять раз в неделю было для неё важнейшей привычкой. Даже к мужу своему, Юриному деду, она не так привыкла за двадцать пять лет совместной жизни. Да в общем, чего уж тут удивляться: муж её был известным на всю округу пьяницей и закончил свои дни, отравившись в сарае денатуратом тихой июльской ночью, когда стрекотали своими миниатюрными мембранами цикады, и жена его сквозь сон бормотала проклятья и желала ему издохнуть. Ну вот он и издох.

Юру бабушка, конечно, на свой лад любила (а то зачем же забрала бы она его из детдома?), но держала в строгости: кормила, как она это называла, “по уму” (а точнее, недокармливала), стегала гибким прутом за малейшую шалость и поселила за перегородкой. У бабушки был свой дом, довольно ладный снаружи, но внутри состоявший почему-то только из одной преогромной комнаты и кухни-маломерки. Приведя Юру в дом, она сразу объявила, что спать и играть он будет в углу за перегородкой, и что ему ни коем случае не разрешается трогать руками ни полированную мебель, ни зеркальное трюмо, ни кружевные занавески. Но Юра трогал, потому что — как всякий ребёнок — не мог осознать и принять ограничения перегородкой, за что и получал разновеликие систематические наказания — от запрета на сладкое и газировку до стояния в углу в целях осмысления своих ошибок и успешного искоренения их в дальнейшем. Детские ошибки, однако, настырно повторялись.

Бабушка, как казалось Юре, мстила ему за преждевременно покинутый маслозавод. Уже когда Юра был подростком, от болтливой соседки он узнал, что бабушка все последние десять лет работы была в близких отношениях с директором маслозавода, но он, как это обычно бывает у очень ответственных лиц, не смешивал свои семейные отношения (жена и девочки-близнецы) с производственными (бабушка, которая много лет терпеливо ждала, что он хотя бы перестанет скрывать, что у него есть вторая жена – она). Но директор был аккуратен, отношения ни разу ни случайно, ни умышленно не перепутал, а когда бабушка уволилась с завода, перестал её замечать — как будто вовсе и не было тех десяти лет. Обозначил, так сказать, мужскую выправку: рубанул по живому и избавился от того, что оказалось сверхкомплектным.

А может, Юре только казалось, что она срывала на нём досаду за порушенную перспективу быть почти официальной второй женой? Как если бы её верное служение маслозаводу без Юры-довеска могло закончиться как-то удачнее.

                                                                                                                                                                                                                                                           ***

Умирала она тяжело: вначале страдала дома, а затем угасала в больнице, и Юра покорно ходил в больницу после занятий в училище, каждый раз страшась, что он придёт — а она не дождалась, испустила дух. Но в тот самый день, после которого они никогда больше не увиделись, Юра был в больнице не единственным по обыкновению посетителем, а в паре с добротно одетым пожилым мужчиной. Лицо мужчины сразу показалось ему малосимпатичным, каким-то чуть рыхлым, как неудачно выпеченная булка. Это был тот самый директор маслозавода, закрытого к тому времени за нерентабельностью. Но директору это было всё равно, потому как на тот момент он был уже заслуженным пенсионером, обеспечившим себе достойную старость и оставившим далеко позади житейское неблагополучие.

Так вышло, что они одновременно вошли в палату, где лежала бабушка, от которой по сути осталась только её треть. В палате пахло как обычно пахнет в больнице, только в значительно большей концентрации, и Юра вспомнил уже забытый к тому времени запах детского дома, а вслед за тем сразу и запах кладбища.

Бабушка как будто и не удивилась, увидев директора, и оба вошедших находились какое-то время в неловкости и замешательстве. Тишина была не звенящей, как это принято говорить, она была тупой и затхлой. Её прервала бабушка, которая сказала каким-то отсутствующим, слабо-ватным голосом: “Залиш мене, Миколо”, так что Юра даже не сразу понял, что обращается она к человеку в плотном шерстяном пальто классического покроя. Директор что-то было хотел ответить, но вместо этого сделал неловкий шажок назад и покинул палату. Юра прикрыл за ним дверь и только после этого понял, что этот Микола и есть Николай Петрович Косенко, бывший директор завода.

Потом он присел на край бабушкиной кровати, и они на два безмолвных голоса молчали. Он сидел и думал, что теперь уж никогда не доведётся им поговорить, и что так оно, пожалуй, и правильно, но она внезапно чуть дёрнула рукой, привлекая Юрино внимание, и даже не сказала, а выдохнула в два слова в одно: "Сонечко мое”. Он не ошибся, он определённо услышал это в вязкой предсмертной тишине. И вдруг отчётливо понял, что был "сонечком" для своей бабушки, но опять пахнуло страшной кладбищенской безысходностью, и он так и не успел сказать ей об этой своей великой радости.

А потом было даже страшнее, чем тогда, у могилы родителей, потому что рядом уже не было ладони, в которую можно было бы вцепиться покрепче.

Лариса

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook



1
Мне нравится