Я вырос на уроках литературы
Ангелы-хранители нашего детства



30 Июня 2017

Пионы

Майское утро. В открытое окно врывается незнакомый запах. Вчера его не было, точно. Когда я засыпала, пахло душистым табаком и тоненько щекотало в носу от запаха ночной фиалки. Но это совсем другой запах. Густой, вкусный, кажется, что он завис надо мной облачком. От него весело на кончике языка и в душе распускается что-то ласково-пушистое. Я соскакиваю с кровати и бросаюсь к окну. Что это там пахнет? Ложусь животом на подоконник и выглядываю на улицу. Ух, ты! Это расцвели бабушкины пионы. Какие красивые. Ярко-розовые, малиновые, тёмно-пунцовые мохнатые головки, развернувшись к восходящему солнцу, всё еще продолжают распускаться. Я смотрю во все глаза. Вот оно-чудо! Вчерашние зелёные шарики лопаются, и на макушке появляется яркий гребешок. Гребешок шевелится, расталкивая зелёные створки бутона, и превращается в лохматенькую головку. Вдруг, качнувшись, цветок начинает раскрываться, потихоньку растопыривая в стороны, один за другим, нежные, матово - жемчужные лопасти лепестков. Я забираюсь на подоконник и спрыгиваю на улицу. Осторожно обойдя кусты, присаживаюсь перед ними на корточки.

- Пионы! – заворожено шепчет что-то внутри меня. – Вот они какие, пионы…

Как же это за всю свою шестилетнюю жизнь я их ни разу не видела? А, может быть, пионы не растут в Украине, где я жила до этого? Может быть, этот цветок растёт только в Казахстане?

- Точно, - думаю я, - раз я его не видела там, значит, они растут только здесь.

Я усаживаюсь по-казахски на землю, как меня научила Карлыгашка - моя новая подружка, руками укладываю, еще не привыкшие к новой позе ноги, упираюсь в них локтями и, подперев подбородок, размышляю.

- Значит, получается, что растения растут не как попало, а каждый в своём месте? В Украине растут розы. Они там на каждой клумбе. А у бабушки растут розы? Нет. Роз нет. Значит, розы в Казахстане не растут. А почему же тут растут мальвы? Их и в Украине на каждом углу, и здесь, в бабушкином Казахстане, вон как под забором вымахали? И вишнёвые деревья растут там и тут. Только в Украине они - огромные, и за вишнями мы лазали по лестнице, а здесь - маленькие деревца. Если на них залезть, могут и сломаться, уже пробовала. Акация тоже растёт и там, и здесь. Только разная. В Украине акация белая, душистая, а здесь желтенькая и почти не пахнет. Почему там белая, а здесь жёлтая? А! Всё просто! Здесь солнца вон как много, и на небе ни облачка, вот она и желтеет от солнышка. А в Украине то солнышко, то дождик. Наверное, с акации цвет дождик смывает. Точно, как же ты будешь жёлтым, если тебя постоянно моют! А почему тогда розы не смываются? И гортензии? Или мальвы? Но мне уже надоело об этом думать.

- Значит, так надо! - строго, как дедушка, говорю я себе. Сейчас мне хочется думать только про пионы.

- Как я вас люблю! - шепчу я и осторожно трогаю головку, цветы благодарно прижимаются к моей ладошке влажными лепестками. У меня замирает от восторга сердце. Они слышат! Они меня понимают! Толчок тёплого ветерка ещё сильнее прижимает лепестки к моей руке, пионы вздрагивают, облачко чуть дурманящего, густого запаха устремляется вслед за ветром.

А бабушка спит и не знает, что распустились пионы. Я соскакиваю и бегу к двери. Но она оказывается запертой.

- Бабушка, - кричу я, - открой, бабушка.

Я барабаню кулачками в дверь. Но за дверью тихо.

- Бабушка, - кричу я что было сил, - проснись, бабушка.

Развернувшись колочу пяткой по двери.

- Ба-буш-ка!

Наконец слышу за дверью оханье, возню, лязг крючка, и дверь распахивается. На пороге перепуганная бабушка в белой полотняной рубашке с распущенной на ночь косичкой.

- Что ты, деточка, - изумленно шепчет она, - ты как оказалась за дверью?

- Бабушка, я в окно вылезла. Пойдём скорее, там твои пионы распустились.

Я хватаю её за руку и тяну за собой. Но она упирается, ухватившись рукой за косяк.

- Куда я пойду раздетая. Подожди.

- Ты не раздетая, бабуль, ты же в рубашке. Пойдём скорее.

Бабушка сдается и босая, охая, идет за мной. По дороге прихватывает со стола посудное полотенце, прикрывает им голые плечи.

- О, господи, Милочка, да рано же совсем. Что ж ты не спишь? Куда они денутся, пионы - то, распустились и распустились.

Но я не слушаю её. Вот они, изумрудно зелёные кустики, с шевелящимися, аплодирующими своей собственной красоте, крупными листьями и большие бахромчатые головки цветов.

Я шлёпаюсь на землю перед пионами и складываюсь в казахскую позу.

- Садись, бабушка, - изо всех сил тяну я ее за подол рубашки.

Бабушка ахает и, покачнувшись на больных ногах, неуклюже валится рядом со мной на землю.

- Ты что же это делаешь, - обиженно говорит она мне, - как же я теперь встану?!

- А ты не вставай, ты сложи ноги вот так, калачиком. Давай я тебе помогу.

Бабушка сердито отпихивает мою руку, но, посмотрев на мою радостную физиономию, вдруг начинает смеяться. Смеётся она звонко и тоненько. Я смотрю на неё, сидящую на земле, полную, почти раздетую, с кухонным полотенцем на плечах, вытянутыми вперёд ногами, и тоже начинаю хохотать. Пионы качают головками, а ветер, заразившись нашим настроением, крутится вокруг, раздувая не расчесанные и не заплетённые с ночи волосы.

Веселье прерывает недовольный голос дедушки.

- Что тут у вас?

В окне появляется его заспанное лицо. Брови деда медленно ползут вверх и исчезают под взлохмаченным чубом.

- Мотя, - изумлённо произносит он, - чего это ты в неглиже на землю уселась?

- Да она не уселась, - заступаюсь я за бабушку, - это я её усела. Нечаянно.

- Вставайте сейчас же, - строго говорит дед, - не хватало только, чтобы вы простудились.

Я соскакиваю, а бабушка, немного поворочавшись с боку на бок и поохав, остаётся сидеть.

- Дедушка, кричу я, не сердись, дедушка. Ты шмыгни, шмыгни носом. Понюхай. Чувствуешь, как пахнет! Это пионы распустились.

- Ну и что? - спокойно произносит дед. - Они каждый год в конце мая распускаются. Чего так кричать? Замолчи, всех соседей перебудишь!

Но замолчать у меня совершенно не получается.

- Пионы, пионы, пионы, - распеваю я на все лады, подпрыгивая и по-жеребячьи взбрыкивая ногами.

- Мотя, - командует дед, - дай её подзатыльник.

Я, понимая, что от бабушки мне подзатыльника не дождаться, кричу с весёлой дерзостью:

- Ага, ты свою Мотю сначала подними!

- Вот, - тычет дед пальцем в мою сторону, - вот, Матрена, плоды твоего воспитания!

Он садится на подоконник и перебрасывает наружу длинные ноги в кальсонах, с болтающимися внизу тесёмочками.

- Куда ты, - ахает бабушка, - в подштанниках - то!

- Молчи уж, - машет на неё дед рукой.

И я, сообразив, что он может немедленно самолично заняться моим воспитанием и выполнить собственный приказ, бросаюсь наутёк.

Добежав до конца сада, отодвигаю досточку штакетника и протискиваюсь на участок соседей. Надо посмотреть, у Карлыгашки тоже распустились пионы? Карлыгашкина апашка - Айгуль подружка моей бабушки. Они такие расподружки с самого детства, что у них все одинаковое. Они готовят одинаковые блюда, шьют платья из одинаковых тканей, вяжут себе одинаковые шарфики и шапочки и сажают одинаковые цветы. Я пробегаю сад и выскакиваю во двор. Рядом с домом, под старой яблоней, перед низеньким столиком сидит карлыгашкин дед - аташка. А под окнами, на таких же, как у нас кустах, качают яркими головками пионы.

- Ура, - кричу я, - у вас тоже распустились!

- Чего кричишь? Глупый какой. Все спят. Нельзя кричать. Будить будешь.

- Аташка, - шепчу я восторженно, - у вас тоже пионы распустились.

- Ага! - Удовлетворённо произносит аташка, привезённое мной с Украины и, очень понравившееся ему, междометие! - Ага! Распустился, жаксы. Шай хочешь?

- Хочу,- говорю я, - только я ещё не умывалась.

- Мейли, - машет рукой аташка, - потом умывайся.

Он ополаскивает кесешку, наливает в нее немного молока и доливает из чайника чай.

- Отыр.

Я сажусь напротив. Беру кесешку и стараюсь втянуть горячий чай с таким же, как он, весёлым шумом.

- Ой, бай! - удовлетворённо произносит дед, блаженно сощурив и без того узкие хитрые глаза.

- Ой, бай! - радостно вторю я и тоже хитренько щурюсь.

А вокруг плывет сказочный, ни с чем не сравнимый аромат. Цветут пионы….

***

Страшно сказать, сколько с тех пор прошло лет. Но это солнечное, по-летнему тёплое майское утро врезалось в память, как вошли в сердце и остались любимыми цветами душистые пионы. Каждый год я стараюсь купить огромный букет. Вдыхаю знакомый запах, и от запаха и воспоминаний у меня начинает кружиться голова.

И вот я опять в старом Акмолинске иду по улице, от которой не осталось даже названия. Прохожу мимо давно снесённых домов и останавливаюсь у знакомой зелёной калитки. Аккуратно побелен саманный домик, приветливо блестят чистыми стёклами окна. Вишни и яблони в саду покрыты пенно-ажурной бело-розовой кисеёй. В тени цветущего куста сирени спит лохматый щенок Растрёпка. В нелепой позе, с кухонным полотенцем на плечах, сидит на земле смеющаяся бабушка. Лезет через окно долговязый дед в своих белых подштанниках, и в буйном восторге скачет длинноногая, длинноволосая девочка. И никто из них не замечает, стоящую у калитки, улыбающуюся сквозь слёзы, немолодую женщину, прижимающую к груди, огромный букет пионов...

Ата – дедушка.(каз.)

Апа – бабушка (каз.)

Жаксы – хорошо (каз)

Мейли – ладно (каз)

Шай -чай (каз.)

Отыр – садись (каз.)

Людмила

3
Мне нравится