Я вырос на уроках литературы
Ангелы-хранители нашего детства



14 Мая 2017

Деда

Ранним-ранним утром проснулся-потянулся, зажмурившись от ярких лучей солнца, пробившихся сквозь цветастую занавеску и ажурную зелень буйно разросшейся герани на окне – мне семь лет, я у дедушки Коли и бабушки Оли в деревне, в этом году пойду в школу, деда уже купил мне большой ранец на пароходе, что стоял на пристани аж целый день, и все на нём что-то покупали: вообще-то, я просил складной ножик, как у моего соседа Сёмки, но деда с напускной строгостью сказал, дескать, ранец важнее и пора быть серьёзнее, с чем пришлось вынужденно согласиться–правда, настроение было испорчено, несмотря на утешительные петушки-леденцы в жестяной коробочке, в которой я сейчас храню всякие крючки-поплавки для рыбалки, любимого занятия, благодаря стараниям дедули, вечного труженика, но всегда находившего время для единственного внука…

О дедушке Коле, главном человеке в моей жизни, готов, не жалея хороших слов, рассказывать любому встречному и ссылаться на него в любом споре, когда бывает нечем крыть. Мать свою я почти не помню: лишь вспоминается, что над моей кроваткой часто, пугая меня, плакали, и большие горячие руки нервно прижимали к груди, стесняя дыхание…Бабу Олю, хоть она намного добрее деда, люблю меньше из-за того, что всё время жалеет, причитая почему-то каждый раз «сиротинушка ты наш…», а мне не нравится, когда по всякому поводу распускают слюни, давя на жалость и настроение, когда я давно большой и готовлюсь в школу!

Напялив любимые в крапинку штаны на лямке, отпив молока из большущей кринки, выбежал во двор, где уже разгуливал недолюбливающий меня рыжий петух, но всегда выручала добродушная вислоухая собака неизвестной породы по кличке Скамейка, наверное, из-за широкой длинной спины, на которой было удобно рассиживать, удя рыбу. Отвязав радостно завилявшую хвостом псину, рванул наперегонки по росе босиком на речку встречать деда с ночной рыбалки, который всё обещает однажды взять и меня, но пока моё поведение не позволяет ему это сделать, поэтому я так активен, разгружая лодку, таская сети и добычу, вызывающую рыбацкую гордость – в конце моя помощь увенчивается собранной в кепку земляникой или орешками. Я бегу обратно угостить бабулю и поторопить её с самоваром, который она, ворча на нас, ранних птах, ставит прямо во дворе под вишней, любимом месте, где разомлевший после семи кружек чая, чуть клюя носом от рябиновки, дед зачинает, якобы, по моей просьбе, вспоминать войну – бабуля сразу встаёт и уходит по хозяйству, а я, пользуясь правом единственного слушателя, начинаю канючить взять на рыбалку и не мучать обещаниями. Деда Коля, не выдержав зудящих требований, срочно завязывает с войной и со словами «будем посмотреть на поведение» скрывается от меня на сеновале, оставляя внука посреди двора в неудовлетворённом состоянии…

И вот свершилось: в один из вечеров, когда я у рукомойника чистил зубы, чтобы после отойти ко сну, дедушка торжественно с крыльца заявил, что вообще-то зря я так стараюсь, навожу блеск: спать не придётся, а придётся вместо заболевшего напарника подмогнуть на вёслах, пока будем ставить сети на заветной укромной излучине за дальними островами, где мне давно хотелось побывать – на радостях, чуть было не поперхнувшись пеной от зубной пасты, бросился заполошно собираться, подгоняя медлительную бабулю, не понимающую торжественности момента!

Под заходящее за реку красное солнце мы отошли от берега и взяли курс на неясные речные горизонты с темнеющими точками островов. Полусонная деревушка провожала нас пламенеющими от заката окнами, лаем-перекличкой собак, петушиными голосами, призывавшими курей и людей угомониться. А мы на стремительной «Казанке» уходили всё дальше и дальше. В пути я постоянно указывал деду держать курс и не вертеть без надобности штурвалом, что он «послушно» исполнял, отчего, когда солнышко по макушку погрузилось в воду, были на месте, где нас уже поджидал с близкой к готовности ухой старик Евсей, бакенщик, практически живший на реке – он знал моего дедулю с детства и иногда выдавал такие подробности, что вяли уши; на любое слово у него находилось своё; при нём деда Коля начинал кипятиться почище бурлящей ухи, призывая окружавших не верить «этой ахинее», чем наоборот укреплял позиции Евсея Евсеича – я ни разу не видел, чтобы мой дедушка смог его переспорить, всё заканчивалось очередными угрозами вырвать «поганый» язык при случае, не мешавшими однако крепко дружить и скучать в отсутствии кого-либо.

На многозначительный вопрос старика Евсея «взял?» дедушка, неловко пряча от меня, передал ему две бутылки рябиновой, чем вызвал редкую похвалу в свой адрес, после чего мы на вёслах пошли ставить сети. Я ловко подгребал-выруливал, когда нужно, еле слышно касаясь воды, поэтому дуэтом управились быстро – довольный внуком дед рассыпался в благодарностях, искренне недоумевая, где же я был раньше, и клятвенно обещая больше без меня на реку не выходить…

В полночь, когда на небе высыпали яркие, как блёстки жира в ухѐ, звёзды, казанок, благоухающий ароматами, был торжественно выставлен на центр стола, и – началось пиршество: каждая ложка сопровождалась хвалебными словами и междометиями, рябиновка развязала неразлучной паре стариков языки! Я, оказавшись в эпицентре воспоминаний, открыл новые страницы из жизни своего дедушки, связанные с какой-то Манькой Зыковой, к которой он, якобы, бегал, как малахольный, за пять километров, а она, на него махнув юбкой, доверилась Евсеичу, но, опомнившись, учитывая моё присутствие, переключились на рыбацкие байки: деда, найдя во мне более благодарного слушателя, начал живописать, как он тягал здоровенного сома, на что осоловевший от выпитого и позднего часа старик Евсей вяло, но упрямо зудил мне в ухо: «Брехня! Не слухай его, внучик – там отродясь сомы не водились!..» – на этом я и уснул, пресыщенный ухой и сомнениями, хотя дедушке Коле доверял больше.

Лето со всеми его прелестями, как всегда, пролетело незаметно. Я уже жил в трепете ожидания неведомой пока мне школьной жизни: учебные принадлежности на десять раз были мною переложены и уложены в ранец по-новой; стал, как девчонка, вертеться перед зеркалом, разглядывая себя в форме, постоянно находя какие-то изъяны – бабуля вынужденно всё спрятала до лучших времён, которые наступили вместе с первым сентябрьским утром…

Я, начищенно-надраенный, шёл, держа за руки сияющих дедушку, надевшего по случаю праздника ордена и медали, и бабушку, необычайно помолодевшую в новой кофточке – так и подошли к школе, которой предстояло стать мне вторым домом аж на целых десять лет.

Все мои сверстники, неожиданно повзрослевшие за лето, с трудом узнаваемые в новеньких костюмах, стояли какие-то тихие, смущённо укрываясь за огромными букетами цветов. После прозвеневшего звонка, возвестившего начало Нового учебного года, директорша тётя Таня Ивановна повела нас в класс. Мне досталось удобное место у окна, из которого я увидел своего до слёз любимого в этот момент деда, одиноко стоявшего у школьного скверика – все разошлись по делам, но он остался в надежде ещё раз меня увидеть. Я помахал ему рукой, салютуя, что всё хорошо – уходи, а он всё стоял и не уходил…

Валентин Егоров


Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х



2
Мне нравится