Наталья Ивановна Метелица:  «Музей и есть та национальная идея, которую все ищут» 29 Апреля 2016

Наталья Ивановна Метелица: «Музей и есть та национальная идея, которую все ищут»

Корр: Сакраментальный вопрос: как Вы попали в Театральный музей и почему остались в нем на долгие годы?

Наталья Ивановна Метелица: В первый раз в Театральном музее я побывала, поступая в Театральный институт. Вообще-то, окончив школу в Великих Луках, я собралась поступать в Университет на факультет журналистики, но экзамены в Театральном институте начинались на месяц раньше, и я решила попробовать поступить на актерское отделение. Прошла два тура, а перед третьим надо было подавать документы в приемную комиссию. И мне говорят: «У Вас же золотая медаль, зачем Вам актерское отделение, идите на театроведческое, будете критиком, театроведом…» Не долго думая, я согласилась.

Корр: Как, Вы сами решили не быть актрисой?

Н.М.: Ну, все-таки это очень зависимая, ведОмая профессия, я уже тогда это понимала. А рецензии на спектакли великолукского драмтеатра и в школьные годы писала в местную газету. За пару дней до собеседования в институте я отправилась в Театральный музей и увидела эту скуку. Народу никого. Перед входом у кассы сидел красивый, жантильный молодой человек и читал журнал «Театр». Я его спросила, нельзя ли для меня провести экскурсию и услышала в ответ: «Как, для одной? Экскурсию? Не слишком ли много хотите?» Моя пламенная речь о том, что нельзя в такие молодые годы уже так не любить театр и людей, которым он интересен, не помогла. Молодой человек сделал гримаску, экскурсионный билет не продал, и я сама бродила среди портретов и цитат классиков о театре, развешанных по стенам, пыталась разобраться в бесконечных Каратыгиных… Хоть драматургию я знала, но имена старых актеров мне мало что говорили, и на собеседовании не обошлось без ляпов. Но письменная рецензия на кинофильм «Ионыч» и устная – на только что увиденный спектакль Театра им. Пушкина «Рюи Блаз», в которой я в пух и прах разносила старый отживший театр, спасли положение. Тогда набирали 17 студентов, конкурс был по 24 человека на место, а я благополучно прошла. И потом училась «С уверенностью Тома Кента, что грозный Тауэр пленил и нам в обязанность вменил ее припомнить убежденья, хотя сейчас и день рожденья» – это Вадик Жук написал, когда мне исполнилось 25, и я уже работала заведующей отделом Театрального музея, а Вадим был блестящим научным сотрудником-экскурсоводом.

Корр.: 25 лет – и заведующая отделом, как так вышло?

Н.М.: А в 33 уже заместитель директора, представьте себе. Я проработала экскурсоводом театрального музея всего год, ушла в декрет, а по возвращении меня вызвала директор Ирина Викторовна Евстигнеева и говорит: «Наталья Ивановна, хочу предложить Вам ставку заведующей научно-просветительским отделом. Единственное, что меня настораживает – никто не сказал о Вас плохо, а я у всех спрашивала!». Так я и начала.

Корр.: А пресловутая музейная пыль Вас нисколько не пугала?

Н.М.: Поначалу я думала, конечно: «Боже мой, Метелица, ты с твоим характером – и музей, эта скука, унылые люди…». И всегда помню про свой первый визит в музей, поэтому отношусь к посетителям из провинции с особым трепетом: это те, кто сюда доехал, дошел, хочет добиться чего-то и во что-то влюблен. Но работать стало сразу очень интересно. У нас собралась удивительная компания: пришли Роза Садыхова, Люда Мочалова, две Лены – Грушвицкая и Федосова, девочки от одних педагогов, новое поколение с общими ценностями. Нас хорошо приняло поколение, которое старше лет на 20-30, это потрясающие люди, никакие не зануды, у них интереснейшая жизнь, спектакли, встречи, гости, застольные разговоры. Что у нас здесь творилось – композиторы, художники, артисты, Довлатов, Барышников – все приходили сюда. Театральный музей очень удобно находится, кто из училища Вагановой, кто в театр – а встречались по дороге, в музее. Мне, конечно, хотелось если не революций, то новых веяний, хотя время тогда уже было не очень, конец 70-х… У меня в афише впервые появился Борис Пастернак как объект научного исследования: вечер памяти Пастернака с Мариэттой Чудаковой, его сыном Владимиром Борисовичем, актером Владимиром Заманским. Тексты его изредка читали в концертах, но разговор о нем, о природе его творчества, о сложных взаимоотношениях с властью, об истории с его Нобелевской премией – по тем временам это было довольно круто.
У нас в музее была программа «Концерты звукозаписи. Поют драматические артисты» - представляете, какое было время? Это сейчас все на youtube есть, а тогда эти концерты массово заказывали разные заводы и фабрики, их любила и интеллигенция. Пленки Высоцкого ходили по стране, но хриплые, а у нас была хорошая аудиозапись «Поют актеры Театра на Таганке». Люди же хотели и послушать, и узнать хоть что-то об артисте, о котором в газетах ни строчки правды. Когда Высоцкий умер, я решила сделать вечер его памяти. И вот показательный случай: была такая организация «Комитет по охране государственной тайны в печати», цензура. Комитет находился на Садовой во дворе ресторана «Баку», нужно подняться по черной лестнице, там окошечко, любую афишу ты обязан туда сдать, а через пару дней забрать со штампом «Горлит. Разрешено». Когда я пришла с афишей Высоцкого, мне отказали. Пастернака пропустили, а в 80-м гайки уже закручивали. Но Метелица будет не Метелица – я с этой афишей пошла в райком, потом в горком, потом в обком, и никто ее не подписал. Тогда я пришла на ул. Заслонова в типографию к человеку, который руководит печатным процессом, и говорю: «Александр Николаевич, я Вам обещаю, что никто этой афиши в городе не увидит, я ее не повешу, но память о Высоцком, но посмотрите, какие участники – Алла Демидова, Юрий Любимов, мы должны это сделать и оставить след в архиве музея, что этот концерт был проведен». И он мне 5 экземпляров афиши напечатал без «Горлита». Порядочный человек был.
Первое исполнение рок-оперы Саши Журбина «Орфей и Эвридика» прошло у нас, Жванецкий все свои программы читал здесь. Только говорил: «Наташа, если ты увидишь кого-то странного в зале, принеси мне чашечку чая, тогда я пойму, что кое-чего читать не надо». Юра Шевчук у нас впервые спел «Осень», и запись этого концерта сохранилась. Тут пела «Алиса», Кинчев. Работал у нас Толя Гуницкий, вот и приводил друзей. А театр «Четвертая стена»? Здесь ставили «Лягушек» Аристофана, здесь был театр капустника, и Вадим Жук им руководил. Андрюша Толубеев говорил, что наше поколение, те, кому сейчас между 50-ю и 70-ю, выросло на капустниках Жука. Это были потрясающие тексты, смелость, тонкость, и все это было в Театральном музее. Так что какая уж тут пыль, какая скука?!

Корр.: Все же, принято считать, что музей – это прежде всего экспозиции и выставки. Расскажите о значимых для Вас выставочных проектах Театрального музея?

Н.М.: Таких историй много. Вот, например, первая наша выставка в Манеже – я тогда уже была заместителем директора по науке. Мои девочки, услышав об этом плане, сказали: «Да как мы сможем? Манеж такой огромный, а мы…» И ведь мы смогли полностью «одеть» Манеж, не расформировав наших экспозиций. Выставка называлась «Театр: образы и реликвии», это был 1986 год. Я заказала шелкографии – огромные портреты Стравинского, а директор долго не разрешала, мол, положи маленькую фотографию, да и все. В результате, у меня была лента из двенадцати его одинаковых портретов. Художник выставки – Григорий Коган – совершил настоящий прорыв в музейном дизайне, а журнал «Декоративное искусство СССР» назвал экспозицию лучшей выставкой года.
Или 1991-й год: выставка «Искусство балета в России» в Парижской опере, спонсором выступил Дом Ива Сен-Лорана. Каким образом? За пару лет до того в Эрмитаже состоялась большая ретроспектива работ Сен-Лорана – это была самая настоящая революция в академическом музее. Я подружилась и с эрмитажниками, и с дизайнерами Сен-Лорана, пригласила французскую команду посмотреть нашу коллекцию костюмов. А она уникальная, пришла к нам из проката костюмов Мариинского театра. Были времена, когда там можно было за какие-то копейки взять в аренду наряд для художественной самодеятельности – а это оказывался сценический костюм Ермоловой. То, что сдавалось в прокат, там, конечно, чистили, а вот то, что десятилетиями лежало в сундуках… Когда нам передавали коллекцию (поскольку театру нужно было освобождать помещения), принимать ее приходилось в противогазах: пыль, грязь, вонь. Из шести тысяч костюмов мы приняли на хранение три – лучшее из бывшего гардероба Императорских театров. И вот отреставрировали мы 20 костюмов, разложили в Зеленом зале в темноте, а когда французы вошли – включили свет, все это засверкало. Они кричат: «Перчатки!» Я смутилась, и говорю, что перчаток нет, мы их еще не отреставрировали. Оказывается, им нужны были рабочие перчатки, но и таких у нас тогда тоже не было. А ведь французы относятся к тканям как к божеству. Когда они начали выворачивать подкладку, когда увидели, что костюм Кшесинской из шестидесяти кусочков подкроен, и все руками, то просто задохнулись от восторга: «Haute couture, haute couture!» Так с Ивом Сен-Лораном, который считал себя учеником Бакста и Бенуа, мы и договорились о большой выставке в Париже. А это начало 90-х: представьте, в магазинах пустота, директор наша Ирина Викторовна Евстигнеева как-то договаривалась со складами и базами, в Шереметевский дворец приезжали грузовики с капустой и картошкой, мы отоваривались на работе. А тут я говорю: «Мы едем в Париж!» Невероятно, никто не верил ушам своим.
И вот 19 августа 1991 года, муж рано утром мне говорит: «Ты знаешь, что арестован Горбачев? Ну и куда ты поедешь?» А у меня 28 ящиков, я должна везти их в грузовой терминал Пулково. Все же отправила в Париж свои 1013 экспонатов, возвращаюсь в музей, и меня ждет телеграмма от Пьера Берже: «Мадам, если даже у вас будет еще одна октябрьская революция, выставка должна состояться, слишком много в нее вложено сил и денег, весь Париж увешан афишами». Очереди на выставку «Ив Сен-Лоран представляет: «Искусство балета в России» стояли дикие, экспозицию пришлось продлить на полтора месяца, а французские мастера тогда впервые нам показали, что такое настоящий выставочный дизайн. Интересно, что уезжали мы на выставку из Ленинграда, а вернулись – в Санкт-Петербург.
А американская история – когда мы первыми, раньше Эрмитажа сделали выставку нашего музея в США? А австралийская история? А история, как я из Франции привезла в музей факс, первый в городе? Рассказывать можно долго, на книгу хватит.

Корр.: Как по-Вашему, сохранился ли этот приключенческий дух, этот sturm und drang в нынешнем Музее театрального и музыкального искусства? Что изменилось по сравнению с героическими временами, которые Вы сейчас вспоминали, а что осталось в неприкосновенности, если осталось?

Н.М.: Да и сейчас есть место подвигам. Как Вы думаете, реставрация Белой гостиной Шереметевского дворца, например, легко нам далась? Но байки в сторону. История показала, что в 90-е музеи были единственным институтом стабильности, который выстоял и утвердил свое значение для творческого сообщества всей страны. Союз писателей развалился, Союз кинематографистов тоже, СТД как-то держится, а Союз музеев только упрочил положение. Посмотрите, сейчас именно директора крупных музеев, как, например, Михаил Борисович Пиотровский, формируют общественное мнение. Музей – одна из самых живых культурообразующих институций страны, это и есть та национальная идея, которую все так усердно ищут. Музеи хранят нашу культуру и историю, не искажая опыта прошлого. Мы бережем не трактовки историков, а подлинные вещи и документы. Музеи сохраняют память, несмотря ни на что. Как, например, уцелело Останкино, когда все остальные дворянские гнезда были раскурочены после того, как в 29-м году все музеи дворянского быта были закрыты? Директор придумал, что это музей крепостного творчества, чертежи и документы, подписанные большими архитекторами, спрятал, и подрядчики – крепостные Аргуновы – стали архитекторами. Теперь «забытые» подлинные чертежи найдены, и правда торжествует. Когда из СССР сбежал Михаил Барышников, нам велели все его фотографии и костюмы немедленно уничтожить, но мы их изъяли из экспозиции, спрятали – и теперь у нас есть документы о творчестве и Барышникова, и Макаровой. И так во всем.
Творческий дух, полагаю, из музея никуда не делся. Наш человек очень склонен мечтать, фонтанировать идеями, придумывать. Но любая творческая идея требует денег и воли, а также бесконечного терпения и рационального зерна в основе. Когда мне говорят о создании театрального музея, к примеру, в Новосибирске, я спрашиваю: «А на чем?» - «Мы сделаем копии ваших экспонатов». Но мультимедиа не заменишь подлинного предмета, в конце концов, все картинки уже есть в интернете. А музей должен основываться на том, что он хранит. Только подлинные предметы обладают живой энергетикой: когда ты видишь дирижерскую палочку, которую держал Чайковский, даже витрина не помешает почувствовать это. К счастью, у Музея музыкального и театрального искусства богатейшая и очень разнообразная коллекция, мы способны одеть любую экспозиционную идею, посвященную крупнейшим именам в мире культуры, и сделать это перфектно.

Беседовала Ольга Комок







Поделитесь этим материалом в социальных сетях

ВКонтакт Facebook Одноклассники Twitter Liveinternet Mail.Ru