19 Марта 2016

Владимир Грусман: «Из всех искусств для нас важнейшим является… музей!»

Корр. Владимир Моисеевич, какой экспонат   в  вашем музее считают главным — и сотрудники, и посетители?  Иначе говоря — знаковый экспонат, бренд, по которому сразу можно сказать: да, это Российский Этнографический музей.

 Владимир Грусман:  Ну, вообще нашим брендом является статуя, которая на фронтоне  здания стоит. Это статуя  Афины — покровительницы ремесел  и Гении Славы . Она у нас на всех бланках, конвертах, значок есть, часы. Это не экспонат, это символ.  Наше здание специально было построено для этнографического отдела  Русского музея, потому трудно было найти какой-то другой  символ, который бы говорил обо всех национальных культурах народов всей России. Кроме нее есть в Петербурге еще две статуи Афины: на Публичной библиотеке и на Академии художеств. Но наша — самая большая.   Создали эту статую скульпторы Харламов и Богатырев в то время, когда  здание строилось  архитектором Свиньиным для этнографического отдела Русского музея.

 Корр.: ...частью которого и был сначала ваш музей?

 В.Г.:  Да, это был отдел Русского музея. Тогда специальный совет во главе с великим князем Владимиром Александровичем  отчетливо понимал, что в лице этнографического отдела Русского музея создается НАЦИОНАЛЬНЫЙ музей. При этом, Россия слегка опаздывала: подобные музеи уже были в других странах, например, в Праге, на Вацлавской площади был уже музей этнографии австро-венгерских народов. Есть еще музеи подобные, постарше нашего.  Наш музей был основан в январе 1902 году именным Указом императора Николая Второго. Хотя коллектив собирался еще со времен открытия Русского музея.  Когда в 1898 году был открыт Русский музей, то было три департамента у него: изобразительных искусств, этнографии и Памятный отдел императора Александра Третьего — это как раз и есть наш Мраморный зал.   Памятный отдел не состоялся в виду политических событий, революции, но Мраморный зал, который мы очень бережем,   был создан именно для этой цели. Здание наше было построено в 1911 году, а для посетителей Этнографический музей открылся в 1924 году, в царское время он не функционировал публично, но зато шла огромная научно-исследовательская, собирательская работа. Было множество экспедиций по всей России. Значительная часть была собрана именно тогда. Собирательская работа — это вообще одна из основных задач нашего музея. Каждый год у нас примерно около 2 тысяч экспонатов в музей поступает.

Корр.: А как сейчас? Сейчас удается собирать? Государство печется об этом или нет?

 В. Г.: Знаете, это в советские времена все было по полочкам разложено. Спускались деньги на зарплату отдельно, на закупки отдельно. Сейчас все нужно отстаивать, а деньги нам спускаются на все — крутись, как хочешь. Мы приобретаем вещи  на деньги из бюджета, но, что самое поразительное, у нас и огромное количество дарений, невзирая на все времена.

 Корр.: От спонсоров?

 В. Г.: Спонсоры у нас, конечно, есть, есть и клуб Друзей музея, но основное количество дарений  все же — от обычных людей. Люди дарят вещи, фотографии.

Корр.:  Этнографический музей — очень «детский» музей. Потому что он игровой. Здесь много того, во что дети любят играть — дома, предметы быта, игрушки, фигурки всякие. А для Вас самого этнографический был музеем детства?

В. Г.:  Я пришел в музей Этнографии в июне 1974 года и сразу окунулся в эту атмосферу: дети, школьники всегда были главными посетителями в этом музее. Мы первые  в России открыли детский этнографический центр, не пожалели хорошего зала. У нас есть специальные программы,  и вот уже 20 лет этот центр существует.  Начинаем работать с детьми с 3 лет. Конечно, детей привлекает в этих занятиях интерактивность. Ведь с ними работают народные мастера, дети сами - своими руками - пробуют что-то сделать. Плетение из лозы, работа на гончарном круге... Я же сам познакомился с музеем  только школьником (я  в детстве не жил в Петербурге), но до сих пор помню какое впечатление на меня произвела экспозиция, посвященная Казахстану. Эта юрта в зале, конечно, у ребенка не может не вызвать восторг...

Корр.: А мой сын, когда был маленький часто  говорил:  «Пойдем смотреть белорусскую избу!», и это означало, что он хочет пойти в Этнографический музей.

 В. Г.: Конечно, ведь это практически настоящая изба, технологически она сделана в традициях Могилевской губернии. Мне думается, что именно такие формы детей и привлекают. Тем более, детей, живущих в городе. Они видят, как и где живут люди, им это интересно. У нас есть программа  для 7-8-х классов «Познаем народы России — познаем себя».

 Корр.: Есть ли какие-то экспонаты или залы, которые Вам  лично чем-то особенно дороги и  интересны до сих пор?

 В. Г.: Я очень ценю коллекцию, состоящую из подарков двум последним царям. Они находятся в уникальной кладовой, но и предметы эти — уникальны.

 Например, резное блюдо,  поднесенное  Александру Третьему казаками, серебряное резное блюдо. Или потрясающая коллекция статуэток, которые называются «тары». Это подарок Ламы   семье Николая Второго. Потрясающая коллекция и с точки зрения искусствоведческой, и с точки зрения  сакральной.   Вообще все это было очень знаково. Помните ведь, что Николай в графе «профессия» назвал себя «Николай Второй, хозяин земли Русской» Вот ему и несли подарки — как хозяину.

 Корр.: А вы сами, пока не были директором, занимались какой темой?

 В. Г.: Я занимался межнациональными отношениями по европейской России: Белоруссия, Кавказ, Украина. Ну и еше обрядовостью. В 1884 году у нас была  замечательная выставка по этой теме «Праздники и обряды», которую многие помнят. Очень знаковая выставка.

Корр.:  Ваш музей буквально переполнен всякими удивительными вещами и все-таки: есть ли что-то еще, что бы Вы очень хотели видеть в своем музее, чего ему пока, как Вы считаете, не хватает?

 В. Г.: Я хотел бы получить фондохранилище. Где мы могли бы сделать открытые фонды и выставлять более, чем  9 процентов наших вещей, как выставляем сейчас.  Из тех 750 тысяч, что мы храним. Если бы было такое фондохранилище, то мы могли бы собрать открытые или иначе - доступные — фонды и собрать, к примеру, самые разные средства передвижения, которые мы храним, чтобы посетители могли увидеть, как и на чем ездили наши предки в разных частях страны.  Сейчас такие вещи недоступны для просмотра. Кстати, тогда и посещаемость музея была бы больше. Сейчас есть решение о передаче нам для этих целей мастерских Малого оперного театра и я надеюсь, что это получится (пока все проходит на документальном уровне).   Мы бы хотели сделать там центр коллекций.

 Корр.: Вы сами как-то назвали ваш музей «большой инсталляцией». Всякая инсталляция подразумевает прямое общение со зрителем, иногда даже и его стимуляцию. А у вас дети самые частые посетители. Как удается сдержать детский «хватательный рефлекс»?

 В. Г.: Про инсталляцию я так говорил потому, что у нас экспозиция таким образом построена: зримо, выпукло, со всех точек зрения. И это можно расценить просто как срез жизни. Ну а насчет детей... я не раз убеждался в том, что дети гораздо дисциплинированней взрослых. Конечно, в отличие от Японии, где детям все позволяется трогать, у нас этого делать нельзя. Но зато у нас есть детский центр, где это не только можно, но и нужно делать. И я думаю, что детский «хватательный рефлекс» там вполне удовлетворяется.

 Корр.: Среди  объектов Вашего музея  много таких,  которые можно было бы назвать «мистическими». Ведь, как известно, определенные вещи, собранные в определенном виде или порядке, имеют свою, особую силу. А у Вас в музее можно  увидеть — настоящий шаманский чум, изображения духов, шаманские бубны... Замечено было проникновение в музей «тех самых» сил?

 В.Г.: У нас потрясающие предметы, связанные с шаманизмом. Его не принято называть конфессией, но, тем не менее, это — мировоззрение. Это форма взаимодействия с окружающей средой, это понятие Верхнего мира и Нижнего мира, космогония. Со мной лично никаких таких историй не происходило, но вот есть одна история, совершенно реальная, которая произошла в 70-е годы прошлого века. Был такой известный танцор Махмуд Эсамбаев, старшее поколение его хорошо помнит. Однажды он решил поставить шаманский танец и попросил у нас подлинный костюм шамана. Ему сначала не разрешили, но он так сильно настаивал, что в конце-концов получил разрешение. Костюм-то он надел, но танца  не случилось — у него  что-то произошло после этого с ногами, как говорят «обезножил» и не смог  вообще танцевать. А, когда мы начали делать в Италии альбом, посвященный шаманизму, неожиданно вдруг...встали все станки в типографии! Вот в один миг все перестали работать. И объяснить это было невозможно - ничем. Я  человек православный, но к мистике отношусь с  уважением. А шаманизм — это вообще очень и очень серьезно. Когда у нас бывают выставки из Якутии, то сотрудники привозят с собой кору какого-то дерева и жгут ее перед открытием, отгоняют злых духов. Мы относимся к этому с пониманием.

 Корр.: Ваша жена — также сотрудник музея, только находящегося по соседству. Неужели и дома вы тоже говорите — о музейных делах, о музейной жизни?

 В. Г.: У меня и младшая дочка  музейный человек, она  работает в РОСФОТО.  Да, конечно, о работе говорим, а как иначе? Но все равно — музей это не все темы семьи. К примеру, старшая дочка моя преподает, а зять  работает в Министерстве обороны.

 Корр.: Национальные культуры России – это безбрежный океан, вернее, бескрайние интернациональные джунгли, где на каждом шагу встречаются уникальные объекты. Как  выбираются темы для выставок и экспозиций Этнографического музея? В чем заключается приоритетность тем?

 В. Г.: Всегда в основу положены ценность экспозиций и их уникальность. У нас есть , так называемые, сборные выставки.   Например, два года назад в Казани была  Спартакиада и нас попросили сделать выставку. И вот для Казани мы подготовили «Национальные виды спорта». А три года назад в Грозном, когда там открылся национальный музей, была представлена выставка «Мужчина — воин и охотник». То есть коллекция рассказывала о том, как это было в разные времена. В этом году к юбилею СНГ мы готовим фотовыставку «Традиции семьи народов России» с таким ощущением, что СНГ — это большая семья. Это фотографии конца 19-начала 20 века.

 Корр.:  Можете ли Вы вспомнить самого яркого представителя музейной профессии, с которым Вам приходилось встречаться?

 В. Г.: Когда я пришел в Этнографический,  то застал совершенно потрясающего этнографа Татьяну Александровну Крюкову, специалиста по народам Поволжья, блестящего специалиста — она училась еще в Сорбонне!

Потом был еще Борис Соломонович Гамбург, уникальный знаток Таджикистана… Заведующая отделом Кавказа Евгения Николаевна Студенецкая, ученица Александра Александровича Миллера и его продолжательница. Сам Миллер - археолог и этнолог, музеевед, был когда-то заведующим Этнографическим отделом  «Русского музея Императора Александра III», а затем  - директором Этнографического музея (кстати, у него учился Михаил Борисович Пиотровский). Это все — учителя…

Корр.: Вот вы рассказываете об экспедициях, которые были раньше. А теперь такие бывают?

 В. Г.: Бывают, конечно. Вот буквально вскоре заведующая фото отделом  нашего музея уезжает в экспедицию в Якутию.  Как я уже говорил, нам дают средства «на все», а мы уже должны выкручиваться — что на зарплату, что на экспедиции. Я не завидую никому, но все же есть музеи, у которых 6 миллионов посетителей в год, а у нас 250 тысяч. То есть и на экспедиции нужно зарабатывать. Мы стараемся. Вот, например, придумали такой проект «Время свадеб», куда войдут экскурсия «Семья в традициях культур народов России» и  фотосессия для молодоженов. Сейчас идут переговоры.

 Корр.: Какая социальная или профессиональная категория людей наиболее заинтересована вашим музеем – дети, молодежь, пенсионеры, специалисты? И с кем интереснее всего работать?

 В. Г.: Удобнее и интереснее всех работать с детьми и, конечно, со специалистами. Со специалистами проще всего, ведь они заинтересованы в тех знаниях, которые они здесь получат. Ну а дети...Самое главное, что мы детям даем понимание того, что они живут в огромной стране, в которой не все говорят на том же языке, что и ты сам. Я вот студентам своим всегда рассказываю о том, почему в России возникло слово «немец». Так же всех иностранцев здесь когда-то называли: немец — это человек «немой», то есть не умеющий говорить на русском языке. Так вот с детьми нужно работать так, чтобы люди, говорящие на других языках, не стали для них «немцами».

 Корр.: Ну а все-таки, что на Ваш взгляд самое важное в музее?

 В. Г.: Помните, как в  фильме  «Кавказская пленница» товарищ Салахов  говорил: «…  это и кузница, и житница, и здравница». Музей  включает в себя целую вселенную, но в первую очередь это - широкое просветительское поле, тем более современный музей, где используются все виды и формы современного воздействия на посетителя. Я очень часто вспоминаю 90-е годы прошлого века — самое тяжелое время в нашей стране. В этот период практически все отрасли культуры  были не востребованы. Люди не ходили в театры, кино. А в музеи — ходили! И музеи в те годы - выстояли! И я знаю не только по нашему музею — была очень большая посещаемость в то время. Потому что музей — это тот очаг, к которому люди всегда приникают, даже (а может быть и особенно) в тяжелые для них времена. И я хочу вспомнить еще одно известное выражение, выражение Ленина, о том, что «из всех искусств для нас важнейшим является кино». Помните, в советское время его сокращенно цитировали обычно, а там было  иначе, что важнейшим является кино — после цирка. А я  бы вообще его перефразировал и вставил туда слово — музей. Важнейшим местом для всех и во все времена является — музей.

Беседовала Наталья Крылова