• Главная
  • Статьи в тему
  • Эксклюзивное интервью Дмитрия Данилова: "Неудачники и лентяи должны быть обеспечены"

Эксклюзивное интервью Дмитрия Данилова: "Неудачники и лентяи должны быть обеспечены" 20 Февраля 2016
Проект: Были 90х


Эксклюзивное интервью Дмитрия Данилова: "Неудачники и лентяи должны быть обеспечены"

Прозаик и поэт Дмитрий Данилов, финалист премии «Большая Книга» (роман «Описание города»)  и шорт-листер премии «НОС» (роман «Горизонтальное положение»),  реалии 90-х описал в своей книге «Черный и зеленый». Она стала выражением еще одного взгляда на бурную эпоху – не осуждающего, не восхваляющего, не оценивающего, а созерцательного… Специально для портала «Народная книга» Дмитрий Данилов рассказал о своем отношении к грандиозным переменам, случившимся в последнее десятилетие XX века.

Народная книга: Останутся ли 90-е годы в истории как «Эпоха смуты» или «Эпоха долгожданных перемен»?

Дмитрий Данилов: Для основной массы людей, я думаю, это был совершенно ужасный период жизни.  Ничего хорошего в эти годы не происходило. Люди просто очень плохо жили. Многие даже не жили, выживали. Конечно, в 90-е годы был очень узкий слой выгодоприобретателей, в том числе наших коллег: некоторые журналисты жили отлично. Но это касается единиц. Основная же масса людей ничего, кроме безденежья, а иногда и голода во всеобщей атмосфере ужаса не ощутила. Например, можно было выйти из подъезда и увидеть перед собой перестрелку.

Вот говорят: «90-е – это время свободы!» Но это – очень своеобразная свобода, которая возникает, когда нет государства. Допустим, в некоторых африканских странах сейчас тоже очень много свободы, можно очень много всего делать, например, пиратствовать. Но мне кажется, это – не тот идеал свободы, к которому нужно стремиться. Не бывает свободы в нищете. Она всегда базируется на некотором достатке, она начинается с сытости и зажиточности. Если этого нет, это – не свобода, а обычная анархия.

В те годы Москве еще более-менее жить удавалось. А представьте существование в 90-е  какого-нибудь городка, где имелось одно-единственное предприятие… Я такие места наблюдал, поскольку много ездил по провинции и видел людей, не державших денег в руках годами. Единственным средством существования являлся их огород! Потому что их предприятие закрылось, либо сдалось в аренду кому-то, либо разрушилось. А других видов работы не осталось. Люди в основном уезжали. А те, кому некуда было ехать, сидели и пили… Я помню, оказался в Воркуте. Это был уже относительно благополучный, в широком понимании, 99-й год, когда после кризиса начался кое-какой подъем…

НК: В этом году, правда, в России случились жуткие терракты, и началась Вторая Чеченская война…

ДД: Да… Тоже не очень удачный год. Я помню нищенскую жизнь этих воркутинских шахтеров. Большинство шахт закрылось. «Счастливчики» продолжали работать, получая 3–4 тысячи рублей. Сейчас уже не вспомнить, сколько это составляло в долларах… Это были совсем нищенские деньги. На них жить невозможно по определению. Отсюда – полная беспросветность. В Москве, конечно, имелись работодатели. Скажем, оставались какие-то издательства. Можно было что-то писать. Была книжная торговля. А вот в таких местах, как Воркута, выживать было очень сложно.

НК: А как Вы относитесь к доктрине реформаторов девяностых: «Надо дать экономическую свободу, а дальше все само собой вырулится»? По этой доктрине выходит, что люди активные, люди умные, предприимчивые знают, что делать. Благодаря им все потихоньку образуется, так как потребительский спрос и его удовлетворение всегда объективен. Ведь что мешало тем же воркутинским шахтерам организовать производство, кооперативы какие-нибудь, бизнес? Вот эта доктрина способствовала экономической свободе?

ДД: Лукавство этого убеждения заключается в полуправде. Да, экономическая свобода – это очень хорошая вещь. Но она заключается не в том, чтобы все пустить на самотек. Ведь в 90-е годы государство устранилось полностью. Оно сказало – нас нет, делайте что хотите. И наверху оказались действительно самые активные, инициативные люди. То есть самые злодеи, а попросту – бандиты экономические и физические. Вот к чему все это привело. Человек мог открыть ларек, а на следующий день к нему приходил чувак или несколько чуваков и говорили, что ему нужно им платить… Это – не экономическая свобода. Экономическая свобода базируется на законе, порядке. И государство стоит на страже закона. Потом, эти гайдаровские идеи, они звучали здорово… Но! У многих, кому их вдалбливали, возникал вопрос: «А в чьих руках будет эта вся собственность?» Ведь если человек работает в НИИ младшим научным сотрудником, у него совершенно нет никаких возможностей проявлять какую-либо экономическую инициативу. Потому что любая экономическая инициатива начинается с каких-то активов. Должен быть некий стартовый капитал. Где его взять, было совершенно непонятно. Где его взять в условиях, когда банковской системы нет, государства нет, когда на каждом углу стоят бандиты, которые готовы тебя ограбить?

НК: Реформаторы косвенно указали, где взять деньги: сдайте половину НИИ в аренду, а может даже не половину, а все помещение…

 ДД: Начальство этих НИИ так и делало. Но это относится не к нашим младшим научным сотрудникам, они-то не могли сдать НИИ в аренду. Мог сдать директор. И директор этим занимался. Но опять же это – не то, что можно назвать «экономической свободой». Эти идеи были прекрасным прикрытием для совершенно злодейских проектов.

НК: Изменили ли Вашу жизнь 90-е годы? «Свернула» ли Вашу биографию эта эпоха?

ДД: Трудно сказать… Если бы сохранился Советский Союз, я бы никогда не смог печататься и стать легальным писателем.

НК: Но Вы все равно бы занимались литературным творчеством?

ДД: Писал бы, да. Это было бы такое подпольное существование. То есть я и к 90-м отношусь плохо, а к Советской эпохе – еще хуже. Поэтому… В 90-е годы у меня были разные периоды. Был период очень хороший, когда у меня появилась отличная работа, случайно. А был период, когда я чаем торговал, просто от нищеты и безысходности, так как элементарно нечего было жрать. Но 90-е годы – время моей молодости. А в молодости все воспринимается очень оптимистично. Есть здоровье, есть силы, есть какая-то безбашенность. Я не могу сказать, что от 90-х очень сильно пострадал, самые ужасные годы – начало 90-х, с 91 по 94 год, я вообще провел, как сыр в масле. Я тогда работал в посольстве Мексики, получал зарплату в долларах и горя не знал. То есть когда тут все рушилось…

НК: Вы на это смотрели из окошка посольства…

ДД: Да. Мне было хорошо. Однако был и трудный период, когда я торговал чаем. Пожалуй, это был самый трудный период. Ну тоже ничего страшного по сути не происходило… Если бы сейчас мне пришлось торговать чаем, я бы, наверно, загнулся, а тогда – силы есть, в пять часов утра встал, сумку на плечо и вперед…

НК: А работа бомбилой? Ведь, насколько я понимаю, у Вас опыта не было в этой сфере. А бомбила – это такой специалист, который должен уметь одной рукой деньги пересчитывать, другой – монтировку для безопасности держать, а ногами еще и рулить. Как Вы смогли взять и начать заниматься извозом? Как Вы преодолели этот барьер?

ДД: А я работал ночами.

НК: Так это же самое опасное время!

ДД: Зато ночью – свободные улицы. По московским пробкам днем ездить очень сложно и сейчас, и тогда… А ночью – улицы свободны, вероятность попасть в какую-то аварию – маленькая. Можно спокойно ездить. Впрочем, я бомбил совсем немного – где-то полтора месяца. И самое удивительное заключается в том, что меня за это время ни разу не кинули, ничего не случилось, никаких опасных эпизодов. Люди ловили машину, я останавливался, они садились, я их отвозил, они расплачивались. Видимо, мне просто повезло. Так что я лично от 90-х не сильно пострадал. Зато я видел, что творится вокруг, поэтому не могу, как некоторые люди, хвалить эту эпоху. Меня очень сильно удивляют те люди, которые получили некоторые выгоды в 90-е годы, те же журналисты, мои коллеги, хотя я себя полноценным журналистом не считаю. Они говорят: «Вот в 90-е мы публиковали то, это, пятое, десятое!»

НК: Но свобода слова действительно была. Я помню времена, когда в переходе под Пушкинской площадью, называемом тогда в народе «прямая кишка столицы», продавали газету с удивительным названием «К топору!». Нынче за такое издание по головке бы не погладили… Мигом бы обвинили в экстремизме.

ДД: Свобода слова действительно была… Но мне кажется, что идеализирование 90-х это –  не эгоизм даже, а инфантилизм. Представьте, ребенок растет в богатой семье, у него все хорошо, много дорогих игрушек, его возят на дорогие курорты, и это благополучие заставляет его сделать вывод, что в мире все здорово. Как там говорила Мария-Антуанетта: «Нет хлеба, пусть едят пирожные!» Это подход тех  счастливых журналистов и некоторых предпринимателей, которые говорят о 90-х как о времени свободы. Сознательный ответственный человек себя не может чувствовать свободным, когда его соотечественики, многие, очень многие, пребывают в нищете. Это невзрослая, инфантильная позиция.

НК: Но нам втолковывали: «Если человек пребывает в нищете, значит он – лентяй и неудачник! Надо работать!» И эта идеология вбивалась в головы кувалдой.

ДД: Да, я помню. Я считаю эту идеологию ужасной. Неудачник и лентяй не должны питаться на помойках. Они должны быть обеспечены достойным уровнем жизни. А если ты – удачник и трудоголик, тогда добивайся высот, становись миллионером. Но лентяи должны получать свое достойное пособие, и жить себе, никому не мешая. В этом плане мне очень нравится модель Скандинавских стран. Там, если ты просто ничего не делаешь, тебе государство обеспечивает некий минимальный, но достойный уровень, на который можно просто жить и не чувствовать себя униженным. Но если ты хочешь «делать» карьеру – пожалуйста, делай и становись богаче. И эта упомянутая вами идеология  –  просто грубое передергивание реальности.

НК: Ее можно уместить в концентрированную формулу, очень модную присказку: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?»

ДД: Мне нравится другой вариант: «Если ты такой богатый, почему ты такой глупый?»

НК: А как Вы думаете, реформы 90-х годов как-то изменили мировую историю? Или миру, в общем, ни горячо ни холодно от нашего «переворота»? Я понимаю, что Вы –  не генсек ООН, но все-таки, как Вы считаете?

ДД: После того как рухнул Советский Союз, Россия в целом перестала интересовать мир. Она перестала угрожать безопасности ряду других стран. Ведь интересны страны, которые представляют опасность. Вот Западу сейчас интересен Китай, интересен Иран, интересен арабский мир. Это все – некий источник опасности. А если страна огромна по территории и имеет некоторые достижения в области культуры и науки, но побежденная, что ею интересоваться? Победили ее, и ладно. Победителей обычно не очень сильно интересуют побежденные. Поэтому я думаю, что никак наши 90-е на мир не повлияли. Миру наплевать на нас. Но сейчас Россия условно в чьих-то глазах снова стала агрессором. Поэтому интерес к ней возвращается. Мы интересны только тогда, когда опасны.

 Беседовал Владимир Гуга