11 Февраля 2016
Проект: Были 90х


Эксклюзивное интервью Романа Сенчина для портала «Народная книга»

90-е годы прошлого века отразились в творчестве Романа Сенчина во всей своей «неприглядной красе». И это не удивительно, ведь автор лично испытал все характерные для этой эпохи явления: национальная дискриминация, безработица, борьба за выживание. Помимо ответов на вопросы «Народной книги», Роман Сенчин предоставил для публикации на нашем сайте  два своих рассказа, посвященных 90-м и написанных в 90-е годы.

Ближайшее время в рамках проекта «Народная книга. Были о 90-х» появятся интервью писателя Дмитрия Данилова и публициста, президента независимого научного центра «Институт Ближнего Востока» Евгения Сатановского. 

Народная книга: Изменили ли Вашу жизнь 90-е годы?

Роман Сенчин: На 90-е пришлись главные события моей жизни. В 90-е я вернулся из армии, успел поучиться в нескольких вузах и училищах и в итоге поступил в Литературный институт. В 90-е наша семья, продав за бесценок дачу, гараж и трехкомнатную квартиру, уехала из Тувы, где жить в то время было смертельно опасно. В 90-е начали публиковаться мои рассказы и повести; я женился, родилась моя старшая дочь, умерла моя сестра в 24 года… Это было долгое и разное десятилетие. Кроме всего прочего, это десятилетие – моя молодость.

НК: Останутся ли 90-е годы в истории, как эпоха "Смуты" или эпоха "Долгожданных перемен"?

РС: Настоящие перемены произошли во второй половине 80-х. А 90-е – десятилетие смуты. Причем целиком десятилетие. Настоящая смута началась в январе 1991-го и закончилась новогодней речью Ельцина в 1999-м.

            Иногда я не могу понять, как мы все (точнее, почти все) не погибли тогда. Хотя, конечно, были хорошие, светлые моменты в моей жизни, но все равно не отпускала тревога, а то и ужас от происходящего. Это, кажется, видно по всем моим текстам 90-х годов.  

НК: Как бы сложилась Ваша жизнь, история России и мира, не случись изменений 90-х годов?

РС: Я не умею фантазировать, прогнозировать. Но я, честно говоря, не хотел бы иметь репутацию «самого мрачного современного писателя», о чем часто упоминают литературные критики. Но во многом эта «мрачность» оттуда, из 90-х. Нулевые и десятые, в которые мы живем, тоже, конечно, не сахар, но такого, что было в 90-е, за эти полтора десятилетия не было.

Это было переломное десятилетие, в прямом смысле слова – переломное. Его можно сравнить с концом 1910 – серединой 1920-х в России-СССР. Да и все страны и народы не минуют подобных черных лет. Но это может служить очень слабым объяснением и утешением.

 НК: Объективно ли или превратно сегодняшнее общественное мнение о 90-х годах?

 РС: Оно разное. Хотя внешне большинство 90-е ругает, называет лихими и так далее, но именно благодаря тогдашней смуте определенное количество населения стало богатым. В 00-е и тем более в 10-е разбогатеть значительно сложнее. Простые же люди, трудяги проклинают 90-е. Очень много людей до сих пор не может оправиться от того перелома. А «приспособившиеся» (жуткое слово в русском языке) зачастую вызывают большую жалость, чем не сумевшие приспособиться. 

НК: С чем связан всплеск общественного интереса к 90-м годам?

РС: Не вижу особого всплеска интереса. Большинство людей, с которыми я в последние годы пытаюсь повспоминать о 90-х, не хотят о них слышать. Мои ровесники и чуть постарше – вспоминают 80-е, свою юность с «Модерн токинг» или «Гражданской обороной», а то и с тем и другим, брейком, скейтбордами, портвейном, штанами-бананами… Но 90-е – неосмысленный еще кусок истории . Поэтому возвращаться к ним необходимо. 

Ближайшее время в рамках проекта «Народная книга. Были о 90-х» появятся интервью писателя Дмитрия Данилова и публициста, президента независимого научного центра «Институт Ближнего Востока» Евгения Сатановского. 


Роман Сенчин

В новых реалиях 

рассказ

На улице темнело, электрический свет не был зажжен. Егоров находился один в своей однокомнатной благоустроенной квартире. Лежал на диване, не спал.

Старался не думать. Устал от мыслей.

А жена и дочки в деревне у ее матери, там легче прокормиться. Завод четвертый месяц стоит. У Егорова бессрочный отпуск без содержания.

Он лежит и старается ни о чем не думать. Устал...

Бах! Телефон. Еще не отключили.

— Алло?

— Добрый вечер, — вежливый голос. — Александра я мог бы услышать?

— Да, это я.

— Сань, ты?! — Голос обрадовался.

— Извините, а с кем имею?..

— Не узнал? Это Макс! Макс Бурцев!

— А-а, Максим! — обрадовался теперь и Егоров. — Здорово.

Они не виделись уже года два. Когда-то вместе учились в политехническом институте, затем сталкивались по работе, одно время задружили было, но вот последние два года даже не встречались. Не получалось.

— Рад, очень рад, что вспомнил...

— Да?.. Слушай, Сань, ты сейчас свободен?

— Как ветер, — хмыкнул в ответ Егоров.

— Отлично! Слушай, помнишь, где я живу?

— Ну конечно.

— Давай ко мне! У меня тут маленькое торжество. Мужская компашка... Приходи, посидим.

— Да я как-то... — Егоров не прочь был немного развеяться, выпить, но, действительно, как-то так вдруг...

— Да ну, Санёк, ты чего?! Давай, тут же два шага. Приходи, Санька, жду!

Егоров согласился.

Одевается поприличнее. Хочет побриться, но не бреется, идет так.

У Бурцева двухкомнатная квартира на третьем этаже пятиэтажного дома. Жена. Детей нет.

Теперь квартира обставлена совсем иначе, чем пару лет назад; еще в прихожей Егоров понял, что переходный период пошел Максиму на пользу.

— Что за торжество-то? — отздоровавшись, пообнимавшись с хозяином, спросил Егоров.

— Да мелочь... Отлично, что пришел. Сто ж лет не видались.

Гостей человек десять. Мужчины в строгих костюмах, при галстуках, мясистые, многие с лысинами, кое-кто в очках. Деловые люди государственного типа. Такими для Егорова были некогда нерядовые члены КПСС. А кто они теперь, такие люди?

И Максим пополнел, порозовел, подрастерял волосы... Егоров же, дожив до тридцать пяти, в свитере, потертых джинсах, суховатый, вихрастый. Уже пять лет — замначальника цеха на родном заводе. А теперь вот стал как бы и безработным.

— Опоздавшему — штрафную! — объявил один из гостей, когда Бурцев разливал по рюмкам коньяк.

Егорову налили полный хрустальный фужер. Он выпил.

Компания уже основательно навеселе. Общаются друг с другом взахлеб, много смеются, заодно пытаются с легкой руки решать какие-то деловые вопросы. Курят ароматные сигареты. Ненавязчиво, уютно звучит интерьерная музыка.

Бурцев занимался Егоровым.

— Вот это попробуй, — подкладывал он что-то зеленоватое, похожее на кашицу, в тарелку старому приятелю. – Продукт моря! Очень полезная вещь, ну и... Ну как?

Егоров ел, было вкусно.

— Как живешь-то? — интересовался Максим.

— А-а, хреновенько.

— Что так?

— Завод прикрыли. Денег нет. Хреновенько – одним словом.

— Так, так...

Бурцев налил Егорову половину фужера, себе рюмку. Выпили. Хозяин потянулся, потер горло, вздохнул:

— А я приспособился, хе-хе, в новых реалиях.

— Вижу, молодец.

Егорову стало хорошо от коньяка. Он действовал совсем иначе, чем водка. Не грузило.

— Решили вот посидеть по старинке, в домашней обстановочке, — говорит Максим, покуривая, рассматривая жующего Егорова. — После трудового дня не грех... А на всех этих дачах да в ресторанах... казенщиной попахивает. Тут свободно.

— Свободно, — согласился Егоров и спросил: — А где жена? На девичнике?

Бурцев улыбнулся:

— Алена-то? Да она там... на другой квартире. Давай? — Выпили. — Фуф, н-да... Я тут трехкомнатку в центре прикупил. Эта запасной стала. Во-от... Кури.

— Не курю теперь.

— А, здоровьице...

— Какое к черту здоровье! — поморщился Егоров и сам налил коньяку себе и Максиму.

Компания разбилась на кучки по два-три человека. Беседовали, пили, курили. Всем удобно, легко...

— Да, кстати, Санька, я тут с одним репортером познакомился. Немец. У него вся наша перестроечка на кассетах. Как-то после баньки смотрели с ним, вдруг — ты! Хе-хе... Не веришь? Сейчас. — Бурцев поднялся, пошатываясь, пробрался к видеомагнитофону; поискал нужную кассету, включил. — Господа! — сказал громко. — Господа, видите сего человека? — Он указал на Егорова.

— Да. Приятный молодой человек, — отвечали гости, отвлекшись от своих бесед.

— Отлично! А сейчас вы увидите его же вот здесь! — Бурцев ткнул в экран телевизора.

Господа заинтересовались. Хозяин вернулся к Егорову. На экране появилась какая-то демонстрация.

— Даже вот переписал у немца этого. На память. История наша как-никак. Может, и тебе надо? Магнитофона-то нет? Гм... Гляди — вон, вон ты!

Егоров увидел себя, в руках плакат «Прошу Слова! Гражданин», а рядом свою жену с картонкой на груди — «Долой 6-ю Статью!». Они шли по центральной улице, среди десятков других людей с плакатами и трехцветными флагами.

— Видел? — радовался Бурцев и похлопывал Егорова по плечу.

— Видел, — хмуро сказал Егоров. — Демонстрация «ДемСоюза» в восемьдесят девятом. — И, вздохнув, выпил.

— Н-да-а, дела... А нынче за кого стоишь?

— А мне теперь фиолетово. Теперь одного хочу, — Егоров заговорил громко, со злобой, — чтобы дочки мои... Чтоб меня человеком считали! Вот... что.

Бурцев наполнил ему фужер.

— Давай пропустим...

Гости, посмотрев немного на архивную демонстрацию, вновь вернулись к своим беседам. А на экране уже площадь перед зданием обкома, сотни людей...

— Митинг, — объяснил Бурцев.

Бородатый представительный мужчина в очках что-то резко, отрывисто говорил в мегафон, а люди внизу поддерживали его речь одобрительными криками и даже дружно голосовали за что-то.

— Не помнишь, о чем он? — спросил Максим. — Слов не разобрать, а интересно.

— Не помню.

Егоров смотрел на митинг. Он помнил его. Он все помнил.

— Во-во, опять ты!

Егоров появился крупным планом. Он тянул вверх плакат, глаза были большие, светящиеся; он что-то выкрикнул. Камера перескочила на другого митингующего.

— Видел, да? Во, времечко было!..

Егоров поднялся, пошел в прихожую. Бурцев за ним.

— Ты куда, Сань?

Егоров обувался.

— Ты чего, обиделся, что ли? Сань?

— Да ну, брось, — ответил Егоров спокойно. — Просто... жена ждет. Извини.

Он ушел и в ту же ночь повесился.

Август 1993 г.


Роман Сенчин

Изобилие

рассказ

            С чего начать - даже не знаю... Колбасы - пять сортов вареной и три копченой. Сервелат, салями. Ветчина рубленая и просто ветчина. Сыры - «Нежный», «Голландский», «Костромской», «Российский», «Пошехонский», какой-то еще с зеленой плесенью. Потом - яйца куриные трех категорий и перепелиные в коробочках. Масло сливочной по 250 и 500 г, а так же сколько хочешь - от большого куска. Маргарины различные. Растительное масло в пластиковой таре. Жиры... Фритюрный жир «Экстра», внутренний жир, сало. Сало соленое, сало копченое, шпик, куры копченые целиком и ножки, крылышки, грудки отдельно. Окорочка. Куры гриль тут же готовятся. Пахнут... Икра лососевая в стеклянных баночках и в металлических. И на развес. Черная тоже есть. Консервов различных - не сосчитать. Консервы для собак и для кошек. Из рыб - сельдь, окунь морской, камбала, горбуша потрошеная и непотрошеная, омуль, пикша, скумбрия и ставрида. Минтай скрюченный в уголке. Та-ак... Ну, сахар, соль, специи. Мука. Для блинов отдельная. Для кексов. Крупы - рис, манка, рис пропаренный, гречка, сечка, горох, пшено, перловка, овсянка. Макаронные изделия - за неделю все не перепробовать. Отмечу спагетти с поваром на упаковке. Вкусней ничего не бывает. Их даже промывать после варки не надо - не слипаются совершенно... Конфет просто море всевозможнейших и плюс «Ассорти» в коробках. И с коньячной начинкой, с ликером, с бальзамом, с орехами, фундуком каким-то. Шоколадки. Шоколадные батончики, пастила, мармелад, зефир белый, розовый, в шоколаде. Печенье «Медовое», «Спортивное», «К чаю», «Сюрприз» и так далее. Пряников тоже сортов пять. Вафли - два сорта. А так же иностранные печенья, рулеты, тортики в красочных упаковках. Кофе растворимый - двенадцать сортов, два сорта кофейных зерен, кофе молотый. Какао есть. И халва есть... Так, что еще выделить? Молочные, кисломолочные продукты. Йогурт... Переходим к фруктам. Бананы, конечно, яблоки по 7800 за кило нормальные и по 4000 обрезанные, апельсины, лимоны, виноград (не очень, наверно, хороший, - мелкий какой-то), мандарины зато - как на подбор, каждый в отдельной упаковочке. Есть киви. Манго. Фейхоа. О луке, картошке, свекле писать не стоит. Лежит огромный арбуз кэгэ на семь. Откуда он в феврале месяце?.. Теперь - напитки. С легкого начнем: восемь различных газировок, наших и зарубежных, в пластиковых бутылках, в стеклянных по поллитру, литру, полтора и по два. Плюс - соки. Плюс - разнообразые минералки. А в спиртном просто теряешься. Наша водка - «Золотое кольцо», «Минуса», «Старательская», «Столичная», «Пшеничная», «Русская», «Старорусская», «Колесо фортуны», просто «Водка». Иностранная - семь наименований. Водка в жестяных баночках - «Асланов» и какая-то с черепом на боковинке. Много-много, даже до тоски, всяческих «Черемух на коньяке», настоек, аперитивов. Аперитив «Степной» выделяется. Хорошо идет. Вина - три полки заставлены, плюс игристые, шампанские. Кувшины какие-то, сабля с чем-то бордовым... Четыре сорта коньяка, рядом - восемь пугающих сосудов с шестизначными цифрами. На них и смотреть не стоит... Пиво, конечно, пиво! Пивковское... «Жигулевское», «Московское», «Охотничье», пиво в банках, баварское пиво и наше, как баварское, и чешское, и всякое... О сигаретах говорить не буду - я предпочитаю свои, с детства их курю... А в отделе «Кулинария» - опять куры-криль крутятся, пахнут, манты готовые, пирожки, сосиски в тесте и просто, с горошком, рыба жареная, беляши, чебуреки, тесто пельменное и пирожковое в целлофане, мороженое и эскимо. Пельмени «Русские», еще какие-то, вареники, блинчики, котлеты, биточки - всё кучей-малой в плоском холодильнике со стеклянной крышкой... Три высоких столика - можно кофе чашечку выпить или освежиться апельсиновым соком. Закусить быстро, но плотно.

            Какое удовольствие стало ходить по магазинам, видеть такое сказочное изобилие! И что бы ни говорили, как бы ни ругались, а вот вам картина - в каких-то три года прилавки забились до отказа, новое негде раскладывать. Поверить нельзя, что когда-то было шаром покати - килька в томате, детское питание «Малыш», которое мылом пахло, и морская капуста...

            - Сынок, извини ради бога... Извини, сынок, спросить хотела... У тебя двух сотенок не будет... на хлебушек, милый. Уж ты извини...

            - Эх, бабушка... Да откуда?              

            1995 г.