1 Декабря 2017

Мужской разговор

Публикуется вне конкурса


Александр Филичкин

Декабристка

      Жена вернулась с работы в большом возбуждении и заявила мне прямо с порога: – Представляешь? Сейчас я в автобусе встретила Марью Ивановну. Ну, ты её не знаешь. Я с ней работала в одной мелкой конторе, лет восемь назад. Я показывала тебе её фотографию. Такая типичная украинка, кровь с молоком. Так вот, она мне и стала рассказывать: 

       – Ты помнишь мою дочку Карину?  

       Дальше жена повторила весь диалог. Причём, живо изобразила в его сразу в двух лицах.

       – Конечно, – отвечаю, – я же несколько раз была у вас дома. Хорошая девочка. Кажется, она где-то работает главным риэлтором.

       – Работала!

       – Неужели уволили? – воскликнула я.

       – Хуже, влюбилась, как сумасшедшая!

      – И что тут плохого?

      – Её избранник, вот что! – ответила женщина. – Ты же помнишь Каринку? Высокая, стройная, очень красивая. Натуральная блондинка. А её ухажер – какой-то нацмен!

      – Ну, что же вы так, Марья Ивановна? – смутилась я от таких резких слов.

      – А что тут ещё можно сказать? Родом из какой-то далёкой южной республики. Ростом метр с кепкой. Ноги кривые, словно всю жизнь на бочке сидел. Страшный, как смертный грех, да ещё и один глаз сильно косит. Никогда не поймешь, куда мужик смотрит. То ли на тебя, то ли куда-то ещё? Вдобавок, и одет он всегда, как последний босяк.

     – Может быть он очень интересный и образованный человек?

     – Интересный! – презрительно фыркнула Марья Ивановна. – Кариночка у меня окончила десятилетку с золотою медалью, институт с красным дипломом. Прошла курс музыкальной школы по скрипке. Перечла уйму книг. Одета, словно картинка. А он? – женщина презрительно сморщилась: – Четыре класса образования и один коридор.

    – Ну Марья Ивановна, тут уж вы лишку хватили!

    – Клянусь! Он мне сам говорил. Мол, некогда было учиться. Его мать с десяти лет таскала по рынкам. Спекулировала, чем только возможно. Он не то что по-украински, но и по-русски говорит с сильным акцентом и, вообще, двух слов связать толком не может.

    – Может быть, у него денег полно? – спросила я осторожно.

    – Много, – злобно фыркнула Марья Ивановна. – Трудится учётчиком на автомойке. Его работа машины считать. Больше ничего там не делает. Только целыми днями стучит в домино.

   – Ну и ладно, – попыталась я её успокоить. – Поживёт Кариночка с ним несколько месяцев. Страсть слегка поостынет, глаза и откроются. Сама поймёт, что он ей не пара.

   – Вот и я Каринке так говорила, – вскинулась Марья Ивановна. – Поживи с ним немного, приглядись к человеку. А она мне в ответ: «Хочу родить от дорогого моему сердцу мужчины!»

   – Может быть, ещё передумает? – пыталась я утешить свою собеседницу.

   – Да поздно уже! – заплакала дородная женщина. Немного успокоившись, она продолжила свой печальный рассказ.

   – Полгода назад, родила Кариночка сына, и переехала жить к своему ненаглядному хахалю. У него двухэтажный дом стоит в Зубчаниновке.

     Я воспрянула духом, попыталась слегка ободрить собеседницу и сказала:

     – Хотя бы жильё у него есть.

     – Дом-то есть! – почти крикнула Марья Ивановна. – Только отделка там черновая, да и мебели почти нет никакой.

     – Главное, что есть крыша над головой, – успокаиваю я бывшую сослуживицу. – Постепенно они обживутся. Он же работает на автомойке. Сейчас летний сезон, так что, он наверняка хорошо получает.

    – Это Кариночка хорошо получает в новой конторе, а он денег ей совсем не дает. Поэтому, обносилась моя дочка донельзя, – опять всхлипнула Марья Ивановна. – Да ещё и долги висят за всю коммуналку. Они только за газ должны сто тысяч рублей.

    – А разве Карина уже вышла с декрета? – удивилась я этим словам.

    – А куда ей было деваться? – ещё больше расстроилась женщина: – Все расходы висят только на ней.

    Я попыталась сменить неприятную тему и спросила безутешную женщину. – И как же Карина назвала сыночка?

     – Александром, – нехотя буркнула дама в ответ.

     – Карина так захотела? – не к месту влезла я с новым вопросом.

     – Захотела? – взорвалась вдруг Марья Ивановна. – Да Карина там вообще ничего больше не значит!

     – Как это не значит? – опешила я. – Она всё же супруга этого парня.

     – Да, он уже дважды был разведён! – взвизгнула моя собеседница. – Больше жениться не хочет. Говорит: «Ты тут живёшь до тех пор, пока будешь мне угождать!»

     Вот она и старается. Крутится, словно челнок в старой швейной машинке. Когда он на рыбалку надумает ехать, встает вместе с ним в четыре утра. Варит прикорм, помогает собрать его причиндалы, а потом едет на работу к восьми.

      Женщина внезапно умолкла и погрузилась в свои мрачные думы.

      – Тут показалась моя остановка. Я простилась с несчастной сотрудницей и выскочила из салона автобуса. Слушать дальше про такую ужасную жизнь я уже не могла.

      Супруга чуть-чуть помолчала. Бросила на меня пристальный взгляд и тихо спросила:

      – И что ты скажешь на это?

      Не дождавшись ответа, протяжно вздохнула и ещё тише добавила:

      – Вот это любовь! Как в мексиканском кино!

      Пока жена говорила, я достал из холодильника суп и котлеты, которые вчера сам приготовил. Разогрел скромный ужин и накрыл на кухонный стол.

       – Декабристка! – согласился я вслух, и печально подумал. – Надо же, как мужику повело!


Владимир Гуга

Музыкальный момент

      В сентябре 1992-го года я начал преподавать в музыкальной школе. Мой оклад позволял купить три бутылки водки «Распутин», килограмм «окорочков Буша» и две пачки гречневой крупы. Я не понимал, зачем мне, двадцатилетнему парню, сдалась эта школа: музыкальный талант и педагогическое дарование у меня отсутствовали напрочь; любви к детям я не ощущал никакой, так как сам был, по сути, ребенком; гордости, вызванной работой в легендарной столичной школе, не испытывал. «Не в коня корм», как говорится. Тем не менее, я почему-то продолжал упорно ходить  в свой класс три раза в неделю и вдалбливать в абсолютно непробиваемые детские головки «И-раз-и-два-и-три! Куда побежал! Плавнее! Безобразное исполнение!». Нелепость моего положения подчеркивала возможность получить все мое месячное жалование, поторговав лишь один день книгами за лотком, стоящим в двух кварталах от музыкалки.

     В моем распоряжении была концертмейстер[1] Лилия, очень эффектная брюнетка тридцати лет. Она напоминала мне молодую цыганку – черные прожигающие глаза, густые локоны, открытый смех, золотые кольца в ушах. Мечта!

     – Ты кто по национальности? – спросил я однажды Лилию.

     – А то сам не видишь, – ответила она и загадочно приподняла черную бровь.

     – Ага, понял! – сказал я, так и не определив ее масть. Да, собственно, какая разница? Молодая красивая женщина – это уже национальность. Отдельная, особая….

     У Лилии были очень серьезные семейные проблемы. Её муж Дмитрий,  талантливый инженер, пил по-черному и мучился от паталогической ревности. И его недоверие, подпитываемое ежедневными возлияниями, стремительно превращалось в злокачественную паранойю. В 90-е многие мужики срывались с катушек, ощущая полную бессмысленность своих былых достижений и страх перед будущим. Мне терять пока было нечего, поэтому я плохо понимал страдания своих старших «товарищей». Мрачные семейные будни Лилии отягощал технический дар Дмитрия, имевшего кандидатскую степень, золотые руки и светлую, еще не убитую алкоголем голову. Недаром говорят: «Талант не пропьешь».

     – Вчера я обнаружила, – как-то призналась Лилия, – что мой присоединил провод к телефонной линии и прикрепил к нему два наушника для прослушки моих разговоров. Получается, что он не спит по вечерам, а прослушивает мои разговоры с подругами. Говорит, что очень устает, ложится рано, утыкается лбом в стену и шпионит.

     Случалось, что Лилия приходила в класс с тщательно затонированным синяком под глазом. Она расходовала немало косметики, чтобы скрыть следы мужнего воспитания, но я их все-таки замечал.  Лилия часто жаловалась мне на свою жизнь. А жизнь у нее действительно была не сахар. Ее крест состоял из троих маленьких детей, мужа, хронического алкоголика с кулибинской искоркой гениального изобретателя, и ослепительной привлекательности, заставлявшей меня на уроках судорожно сжимать челюсти. Чего уж там говорить, работать с ней было нелегко – ее, так сказать, формы, улыбка, взгляд все время сбивали меня с панталыку и вызывали прилив негодования, которое я срывал, разумеется, на своих детишках:

     – Ты опять играешь неритмично! – орал я, потрясая нотами «Музыкального момента»? Шуберта перед носом какого-нибудь Павлика или Владика. – Научись считать, горе! Там-парарам-пам! Трям! Трям!  Там-парарам-пам! Трям! Трям!  Невозможно работать!

     Последнюю реплику я уж и не знаю, кому адресовал, то ли бедному мальчику, то ли Лилии, в присутствии которой у меня сводило скулы.       

     Но что я мог сделать? Лилия – замужняя красавица, а я – телок без гроша в кармане, с кучей комплексов и без какого-либо намека на крепкий мужской характер. Я еще гулял со школьницами и в Лилины кавалеры совсем не годился. Да собственно и не стремился попасть в их число, понимая всю безнадежность этой затеи. Но она, конечно, не могла жить без любимого мужчины. Поэтому в букете ее неразрешимых и неразрешенных проблем в конце концов появился еще один черный тюльпан – Алексей, педагог класса гобоя.

     – Пять лет назад, – рассказывала мне Лилия, – его выгнали из нашей музыкальной школы за пьянство. Я училась с ним на одном курсе в Гнусе[2]. Знаешь, они, духовики – настоящая шпана. Эти уголовники киряли прямо там, в классах, представляешь? Молодые ребята, студенты и уже зашибалы… Не понимаю, почему мужики пьют? Неужели нельзя как-то обойтись без водки? Почему нельзя пить, например, сок или минералку?

     «Сок, – подумал я, невидимо ухмыльнувшись. – Разве человек пьет вино для того, чтобы утолить жажду? Красавица Лилия, конечно, эффектная и хваткая женщина, но наивная, как дитя».

      Что такое культурное пьянство творческой интеллигенции, я узнал довольно рано, в далеком детстве, на примерах дедушки, папы, отчима. Сам начал выпивать в шестнадцать. А работа в музыкальной школе в каком-то смысле расширила и углубила мой алкогольный опыт. Помню, как наш женский коллектив уговаривал-умолял, прижав руки к груди, нашего педагога трубы и других медных духовых инструментов почтить своим присутствием торжество, устроенное в честь международного женского дня. Педагог отказывался, ссылаясь на занятость, нездоровье и прочие обстоятельства, но женщины не сдавались: «Вы уже десять лет в нашем коллективе и ни разу не принимали участие в праздниках! Нехорошо!» Объяснить их упорство легко – вечеринка без мужчин как-то не очень интересна, а их, мужчин, в музыкалке – раз, два и обчелся.

      Уговорили. Праздничным подарком трубача стали разорванный кожаный диван в учительской и разбитое зеркало в раздевалке. Кто же знал, что духовик, милый, тихий интеллигент, оказывается, – «заводной»? После этой истории опозорившегося педагога с огромным трудом уговорили не увольняться, но больше на мероприятия, естественно, не приглашали.

      Гобоист Алексей смотрел на жизнь хмуро, к работе относился жестко, даже сурово. Кто-то поговаривал, что он не только завязал, но и зашился, то есть «разместил» в своем организме (надо полагать в ягодице) ампулу с ядом. По идее, она должна была лопнуть при попадании в кровь даже небольшого количества алкоголя. Сухая завязка сделала Алексея не только суровым, но и требовательным.  Своих учеников он заставлял заниматься до седьмого пота. А как же иначе? В искусстве по-другому нельзя. Коллегам-педагогам Алексей тоже не давал спуску, требуя от них улучшения качества работы. Многих это бесило: «Как  же так? Почему алкаш, хоть и не бездарный, читает нам нотации? Его же выгнали из школы? И зачем его только вернули? Видать, директор наш совсем свихнулся из-за царящего в стране экономического хаоса».

      В общем, тяжелый характер был у Алексея, но Лилия все равно в него влюбилась. Может быть, пылкости ее чувствам добавило ощущение полнейшей безысходности своей семейной жизни. Да, у семьи Лилии не было будущего. Впрочем, у ее романа с Алексеем тоже не было будущего. Но зато в их отношениях не было прошлого, и это очень важно. Они встречались на уроках (Лилия, как концертмейстер, была прикреплена к классу гобоя), изредка ходили в кино, строили какие-то планы, думали о создании семьи…

     Обо всем этом мне рассказали коллеги, после трагической развязки love-story, за которой с ужасом и интересом  наблюдала вся наша музыкалка. Лилия мечтала, Алексей смотрел на жизнь трезво, настолько трезво, насколько может смотреть завязавший алкаш, то есть, с предельной жесткостью и честностью, без каких-либо поблажек собственным фальшивым надеждам. И, все-таки, он не смог пресечь происходящее сумасшествие. Они оба летели в какую-то пропасть, но их безумие было островком счастья в болоте страха и бессмысленности. Нет, смысл в жизни Лилии, мамы трех детей и в жизни разведенного Алексея, отца дочки-школьницы, имелся и без их фатальной встречи. Но, вцепившись друг в друга, они оба, наверно, поняли, что если не будут вместе, то пропадут и для себя, и для детей. Думаю, так все и было. Хотя, может и не совсем так. Я не знаю. Я просто пытаюсь понять, осознать, найти объяснение всей этой круговерти, принесшей столько горя.

 

Марат Валеев

Рыбка моя

      Живу со своей женой больше двадцати лет. Это у меня второй брак, и случился он по большой, не побоюсь этого слова, любви.  Я свою Светланку ласково зову «рыбкой». Ну, маленькая потому что, живая очень, трепетная. Красивая, конечно, а как же. 

       И вот,  казалось бы – за такой-то срок можно было изучить свою спутницу и подругу  вдоль и поперек. Ан нет – все время открываю в ней что-то новое, неожиданное. Как вот в последний раз.

       Мы осуществили давнюю мечту – съездили отдохнуть вдвоем (а то всегда отдыхали порознь, иного совместная работа не позволяла, недавно же  ушли на пенсию). Да не куда-нибудь, а на сказочный Крит!

       Все там было чудесно. Но не обошлось без «ложки дегтя»: туроператор «Пегас Туристик» в день отъезда выдернул нас из отеля не в 10 часов утра, как было условлено ранее, а в 05.30, чтобы в шесть быть уже в порту на посадке в самолет.

       Ну, поворчали накануне, потом смирились: попадем в Красноярск  не ранним утром следующего дня, а вечером сегодняшнего, так что сын нас сможет встретить на машине.

       Рано обрадовались! Встретивший нас в порту Ираклиона дежурный экипаж самолета сообщил, что машина по техническим причинам задерживается.

       Сначала на одно время, потом – на второе, третье. И так – двенадцать часов!  Нас, а это было почти полторы сотни туристов,  уже вывели из накопителя обратно в здание порта, завели в пищеблок, да там и оставили ожидать.

       Правда – два раза покормили при этом (чтобы не шибко ворчали, да и поводов меньше будет для возбуждения судебных исков). Время тянулось утомительно долго, и что при этом было особенно обидно - отправка других самолетов по всем направлениям шла бесперебойно. Одни мы,  сибиряки, торчали как неприкаянные на втором этаже здания порта, заняв все сидения и столики кафе.

       И тут я увидел у кого-то из наших в руках «Комсомолку». Спрашиваю – где взял?  Внизу, отвечает, есть газетный киоск. И я отправился вниз по лестнице, чтобы прикупить и себе газету, все веселей будет дальше ждать затерявшийся   где-то наш самолет. Рыбку, задремавшую за столом, беспокоить не стал. Но, увы, «Комсомолку» уже разобрали. Греческие газеты мне, конечно, на фиг были не нужны. Нашел мятый экземпляр «Жизни» (толстый усатый продавец газет взял за газетку, между прочим 2 евро – чистый грабеж!), думаю, хоть что-то будет почитать.

       И только отошел от киоска, слышу объявление по внутренней трансляции: пассажирам красноярского рейса срочно пройти на паспортный контроль! И заждавшийся народ как повалил сверху!  

      Смотрю, Светланка моя стоит у перил на втором этаже, озирается по сторонам. Меня-то нет! Она туда метнулась, сюда. Очками своими поблескивает, все вокруг сканирует, а меня, машущего ей снизу газетой: я, мол,  здесь, спускайся! – не видит.

      А все бегут в это время к стойке паспортной регистрации – мы, россияне, всегда так, все боимся, что без нас автобус уедет, поезд уйдет или самолет улетит.

      И тут Светка выкидывает такой финт. Не выдержав нервного напряжения: мужа-то все нет и нет, а все ведь уже пошли на посадку, она начала нервически подпрыгивать на месте и всплескивать руками.  Ну,  совсем как ребенок. А ведь ей (открою страшную тайну!) уже  шестьдесят! Бабушка уже,  рыбка-то моя. А ведет себя как глупая девчонка.

Я не выдержал и захохотал при виде такой картины. И громко, никого не стесняясь, перекрикивая гомон толпы, крикнул: «Светка, да я здесь! Спускайся давай!».

       Ну, подробности того, чего наговорила мне моя милая, опущу. Это же она так, любя, боясь потерять меня. И поплыли мы с моей рыбкой… то есть, полетели, счастливые, вместе домой…




[1] В музыкальной терминологии слово «концертмейстер» имеет три значения: 1. Скрипач, исполняющий первую партию в симфоническом оркестре. 2. Музыкант, исполняющей первую партию в своей группе. Например, первый тромбонист – это «концертмейстер» группы тромбонов. 3. Аккомпаниатор, сопровождающий исполнение солиста. В данной истории речь идет об аккомпаниаторе (прим авт).   


[2] «Гнус» – жаргонное обозначение учебного комплекса Музыкальное училище имени Гнесиных/музыкальный институт имени Гнесиных (прим автора).