28 Июня 2017

Писатель Наталья Рубанова для проекта "Ангелы-хранители нашего детства"

Памяти Зинаиды Андреевны Тарховой (1911-1998) и

Тимофея Александровича Сивака (1907-1994)

Руки у бабушки – золотые: как сейчас вижу их – за рукоделием; как сейчас ощущаю запах ее пирожков с вишней, вкус домашнего яблочного вина.

Раньше яблок много было. Каждому появившемуся на свет внуку сажал на даче дед яблоню: мельбу, богатырь, антоновку, шафран… Моя мельба каждый год расцветала красноватыми, пухлыми, будто грудка снегиря, плодами.

Сам дед родился через два года после Первой русской революции в Киевской губернии, в семье батрачившего сапожника. Из-за участия в восстании тысяча девятьсот пятого года на Дальнем Востоке семья прадеда бежала в Сибирь, скрываясь от преследования. Как писал потом дед в воспоминаниях, причина восстания была банальной: вместо оружия и снарядов на фронт прислали эшелон с иконами, тогда как у японцев были пулеметы и все то, что с легкостью убивает.

Когда же прадед, Александр Тарасович, вернулся из Царской армии в село, священник на церковном сходе объявил 55 призванных человек «изменниками царю-батюшке». После этого в Шаулиху зачастила царская стража, провоцируя среди местных травлю бывших солдат (Сибирь принимала всех «бывших»: немытая Россия мигрировала).

Село Камышено Новосибирской губернии в 10-х годах ушедшего столетия обрисовывало, само того не желая, типичную картину поселения бедных: степь да степь кругом, домик 5х6 аршин, а в печи вместо дров – солома и навоз. И так до 29-го года.

Прабабка, Мария Федоровна, растила пятерых. Знаю о ней только то, что была она прачкой у кулаков – тех же, на которых работал прадед сапожником и шорником.

*

Тимофей, будущий ловец «Черной кошки», рос старшим в семье. «Гулять на улицу ходили по очереди, так как одна одежка была на 2-3 человека…» – говорил дед, вспоминая детство.

А школы в Камышено не было: детей богачей возили в соседнее Шебаново за 12 километров на лошадях. Прадед же выстругивал рубанком липовую доску и писал на ней буквы углем. Потом – новую, и так – весь алфавит. Карандашей, бумаги и грифельных досок не предполагалось. Параллельно учился мой юный дед сапожному делу; годам к двенадцати сам шил и сапоги, и ботинки.

В семнадцатом – революция, в девятнадцатом – Колчак. В армию свою Колчак брал только «челдон» – т.е. местных, сибиряков, считая русских ненадежными. В тех, кто был за советскую – стреляли, конечно же.

… Как-то ночью в дом прадеда пришел человек, рассказавший о плане колчаковцев расстрелять через несколько дней сорок семь семей: в списке этом значилась и фамилия Сивак. Весть о готовящемся расстреле распространилась быстро – и, несмотря на сорока-пятидесятиградусные морозы, люди уходили за несколько километров ночевать в камыш.

«Это мучение продолжалось два дня, а за два дня до исполнения колчаковского приговора в наше село пришли партизаны бати Рогова – 3500 кавалеристов, и все сорок семь семей уехали с партизанами», – писал дед в своих воспоминаниях. Отряд бати Рогова, встретившись с регулярными войсками Красной, пошел в наступление на Колчака: камышенских оставили за сто километров от села. Освободив узловую станцию Калчугино, от которой идет железная дорога на Кемерово и Новокузнецк, им разрешили вернуться домой.

Домой: в разгром; туда, где выбиты окна, взломаны двери… Отремонтировали кое-как.

Вскоре прадед отдал деда моего в батраки: у Перфила Косинова он год пас овец, коров и лошадей; три года работал на Егора Захарова, еще три – на Александра Пономарева. Пономарев платил деду за год полдесятины пшеницы, одевал и обувал: летом – кирзовые сапоги, зимой – валенки. Дед рассказывал, как они с хозяином ездили на восьми лошадях в тайгу за дровами или перевозили сено. Вставали в час ночи, запрягали коней. Осенью в тайгу уезжали на две недели – брали делянки, заготавливали лес: по зимней дороге отвозили домой. Однажды, в крещенские, едва не замерзли: до села оставалось километров пять. Дед вспоминал, что, если бы больше – не выжить.

А когда приходила пора весеннего сева, дед мой с хозяином отправлялись, как только взойдет солнце, в поле. После «что вспахать», хозяин возвращался, а дед оставался там на неделю: делал себе шалаш и ежедневно на сменных лошадях вспахивал по десятине с четвертью. Всего засевалось 45 десятин! – овес, пшеница, просо, гречиха. Дед писал не без гордости: «Работая батраком, я научился пахать, сеять, молотить цепом и молотилкой, косить крюком и на жатке».

Последний год он работал у Пономарева за 55 рублей: стоял 1926-й – срок батрачества истекал, и в январе следующего Тимофей поехал в шахтерский городок Калчугин, исправив дату рождения с 1907-го на 1906-й – в шахту брали только совершеннолетних.

Работали по шесть часов в день на глубине восемьдесят пять метров. Спускали людей под землю по стволу в клетях, так же и поднимали. «Когда выходишь из шахты – ты весь черный, как негр, видны только глаза и зубы».

А глаза и зубы у деда были потрясающие – да и вообще, внешностью природа не обидела: черноволосый, смуглый, брови густые вразлет… Теперь, когда он улыбается с фотографий, замечаешь: пожалуй, в него, молодого, трудно было не влюбиться, что вскорости и не замедлила сделать еще более молодая – бабушка (говорят, дед увел ее от первого мужа).

Впервые – после работы на шахте – у деда появилось свободное время; не привыкший долго сидеть без дела, он вступил в добровольную пожарную охрану – правда, пожарная техника была тогда примитивной: все инструменты пристраивались к телегам, запряженными лошадьми.

Вскоре после «саночника» Тимофей стал забойщиком, а через год получил отпуск. На деньги, явно перевешивающие батраческие гроши, купил себе – впервые! – костюм, пальто, папаху, хромовые сапоги и лошадь отцу, верхом на которой и приехал в Камышено: можно представить себе, какое чувство испытывал он, появившись там в новом качестве. «Сменил имидж» – сказали бы сейчас. Или – что еще хуже: «Поднялся». Дед говорил проще: «Хожу по селу – земли под собой не чую». Еще через год он помог купить родителям пятистенный дом.

Дед работал забойщиком до 29-го, пока шахтеров не стали готовить к армии и не организовали ликбез.

…Бабушка же моя никаких записей о себе не оставила; но до сих пор, изредка приезжая домой, натыкаешься то на ее вышивку в глубине шкафа, то на банку с засахарившимся забытым вареньем уже прошлого века, то на старый шелковый платок. Бабушкино присутствие в доме удивительно: почти каждый раз не понимаешь, что ее почему-то нет (нет – здесь, но есть – где-то, и это где-то, может быть, совсем близко).

Она родилась 1911-м в селе Пара, где-то под Моршанском; всю жизнь проведя в заботах о детях и детях детей, никогда не мечтала о какой бы то ни было компенсации «за это». Андрей Михайлович Тархов, ее отец, был какое-то время дьяконом и, к тому же, играл немного на скрипке. Жену свою, Серафиму Ивановну, обожал: а родилось у них не то девять, не то одиннадцать наследников. Бабушка рассказывала, что когда ее мать оказывалась в положении, отец на коленях обцеловывал ее живот, а на каждого родившегося ребенка вел дневник.

Со старой, единственно уцелевшей их фотографии, смотрят простые, немного тревожные лица. Светловолосый усатый мужчина. Женщина в длинном черном платье, волосы гладко зачесаны назад; из украшений – маленькие серьги, брошь под воротом и колечко. Взгляд крестьянки, привыкшей не расслабляться, и – рядом – очень гармоничное, интеллигентное лицо ее мужа. Кажется, прабабка моя практически не владела грамотой, но бабушка повторяла: «Мама была очень умной и строгой женщиной!» А бабушкин отец, мой прадед, выписывал из Парижа (?) какие-то журналы… – не знаю, как совместить это с их бедностью, но почему-то словосочетание «парижские журналы» запомнилось с детства… – там были ноты и, вероятно, моды… – теперь уже никто об этом не узнает, да и не важно.

Лет в восемь бабушку мою отдали «в люди» – сидеть с чужими отпрысками: этот крест достался ей на всю оставшуюся. Впрочем, она никогда не роптала, любя и «отпрысков», и саму жизнь, несмотря на тысячи «на»: в тридцать восьмом ее отца репрессировали, сослав в Сибирь – Андрей Михайлович погиб зимой на лесоповале, придавленный деревом (об этом рассказал священник, вернувшийся оттуда в село). Серафима Ивановна же надорвалась в 41-м, умерев от ущемления грыжи.

*

…С фотографии – в упор – смотрит дородная восемнадцатилетняя девица с двумя толстенными каштановыми косами. Нитка жемчужных бус на шее. Позже бабушка станет сосем другой – стройной, острижет волосы; этакая недоговоренность появится в полуулыбке и открытом – в упор – взгляде, но этот взгляд никогда не будет жестким, никогда – несмотря на отнюдь не сахарный дедов характер: бабушка оказалась истинной Женщиной, Женщиной с большой буквы – сглаживающей острые углы, все понимающей – лишь потому, что любящей. Быть может, в какой-то степени ее Мир держался и «на пирожках», запах которых до сих пор щекочет нос (хоть один бы сейчас – ее… Нельзя, нельзя!) – но, это на самом деле был целый Мир, удивительно гармоничный и искренний.

В начале тридцатых Зинаида и Тимофей стали жить вместе; им «…не пели ни гимнов, ни обрядов венчальных». Брак был гражданским лет тридцать, отношения «оформили» лишь к первым внукам. Но до этого еще далеко…

В августе 29-го деда призвали в армию: 106 стрелковый Сахалинский полк, 36-я забайкальская дивизия. А в ноябре, ночью, дивизия в полном боевом порядке погрузилась в воинский эшелон: Дальний восток. Китайская граница… – узнал об этом мой дед на какой-то станции: он, как и другие, не знал, куда его везут.

Народ из Страны Восходящего Солнца собирается воевать с молодой Советской республикой. А то, что эта «молодая Советская республика» неофициально делала попытки вмешаться во внутренние дела Китая через Коминтерн – никого как бы не касалось: в 1929-м китайские войска захватили какую-то железную дорогу, принадлежавшую СССР. Готовясь воевать, китайцы разобрали маньчжурскую железку, закрыв рельсами дзоты вокруг сопок – без помощи авиации взять эти дзоты было практически невозможно.

Война с Китаем длилась чуть больше недели. На восьмой день, как пишет дед, был занят город Хайлар, где из ста пятидесяти тысяч не оказалось ни одного не бежавшего, т.к. … «русские в плен не берут, русские всех убивают». Хайларцы ушли в горы; лишь через некоторое время стали появляться старики и старухи. Целый месяц потом отгружали из Хайлара военные трофеи; обнаруженные же запасы муки советское командование приказало раздать голодным китайцам: они давили в очередях друг друга насмерть.

А в 1930-м, в звании старшины роты, деда и еще девятерых направили учиться в Москву, в школу ВЦИК – так после экзаменов Тимофей Сивак и стал курсантом. Всего обучалось в Кремлевской Высшей школе 3500 человек: они и должны были стать командирами взводов, пехот, кавалерий и артиллерий. Размещались в Арсенале; дисциплина в Школе оказалось жесткой – первые полгода из Кремля и по увольнительным не выпускали: в качестве компенсации выступала Оружейная в выходные.


Летом – Серебряный бор: палатки, учеба. На втором году – практика дежурств около и внутри Мавзолея, на третьем – охрана Кремля. Вот как описывает дед один случай: «Однажды веду роту на обед, а навстречу – члены правительства: Ворошилов, Калинин, Молотов, наш начальник школы Егоров, Сталин и другие. Я скомандовал:

— Рота, смирно! Равнение на правительство!

Все пошли, а Сталин остановился, посмотрел и дал команду «вольно».

Я привожу роту с обеда в казарму и иду к командиру Борисову:

— Рота встретилась с членами правительства, а команду «вольно» почему-то дал не нарком Ворошилов, а гражданский – товарищ Сталин (я считал, что Ворошилов главнее всех). Борисов рассмеялся и объяснил мне кто тут старший…»

Сталина дед видел в Кремле два раза, и вот каким был второй: «Однажды наша рота дежурила… Вдруг в час ночи тревожный сигнал с Боровицких ворот: он считался самым опасным. Я скомандовал отряду «в ружье» – у шестерых были карабины, у одного – автомат. Мы побежали на пост. Перед постовым стояли двое мужчин с поднятыми вверх руками: мы окружили их. Одному я приказал предъявить документы: оказалось, что он из … личной охраны Сталина. А было так: после работы Сталин и Ворошилов пошли гулять по Кремлю. Охранники же опоздали и попытались их догнать. Часовой подумал, что гражданские преследуют Сталина и Ворошилова. Потом пригласили меня пойти с ними. Сталин и Ворошилов гуляли по тротуару через дорогу напротив нас. Я слышал, как Сталин говорил о причинах поражения Французской революции. Немного походив с охранниками, по дороге в караульное, я шел и думал: «Час ночи, а они решают международные дела…»».

Немного наивно читать теперь это, но именно это – штрих истории, в которой дед волей судьбы оставил не самый маленький след (его, кстати, назовут потом «рязанским Жегловым»).

О Калинине вспоминал так: «Михаил Иванович не любил принимать приветствие военных. Ведешь, бывало, роту по Кремлю – вдруг навстречу он. Даешь команду: «Рота, смирно! Равнение на право!», а Калинин берет клюшку свою из правой руки в левую, и правой машет: «Вольно, вольно!», а сам быстро уходит».

За отличную учебу в 31-м году дед, бывший безграмотный батрак, был награжден именными наручными часами командованием школы ВЦИК, и в этом же году был принят в партию – единственно возможную в то время. По окончании школы его направили в Сараевский район, в ОГПУ, в отдел «по борьбе с экономической контрреволюцией». В Белоречье и Борце сидела тогда беловская банда союзного значения; разоблачена она была с помощью деда лишь в начале 34-го: того самого года, когда они с бабушкой уже не мыслили себя по отдельности.

В 35-м дед стал старшим опером ОБХСС в «Заготзерно», где бабушка работала старшей лаборанткой. Потом деда перевели в Рязань. С жильем было «как обычно»; восьмерых новоприбывших поселили в архиве – на чердаке: это из серии «флигель, угол, мансарда»… только не богема, и без кофе.

Факты, факты… Что за ними?

Как-то осенью к деду «во флигель» зашел дежурный и поздравил:

— К вам приехала жена с двумя детьми, просит приехать за ней на станцию «Рязань-2».

О приезде своем бабушка не сообщила, приготовив деду чудный экспромт. Дед пишет: «В зале ожидания на лавочке спал Виталий, рядом с ним сидела Зина, а в завернутом одеялке держала на руках спящую трехмесячную Римму. Сама до того измучилась-исхудала, что на ней одна кожа да кости… С собой у нее был маленький узелок с вещами. Я забрал всех в машину, и мы поехали…».

Месяца три не могли найти квартиру; днем бабушка сидела с детьми на чердаке, а ночью заворачивала Римму (мою маленькую маму) в одеяло, уходив в дальний угол… И куда ее молодость уходила?! А дед мой спал с сыном на одной койке; утром – на работу, и так – до ночи.

Потом – радость, странная по современным понятиям: девятиметровка с подселением, на Сенной. Вещей практически не было: перед отъездом бабушка отправила их по железке багажом, и тот затерялся, найдясь лишь через полгода: «Дама сдавала в багаж…» Дама… Пока не нашлись вещи, даже не в чем было сварить обед.

Вскоре дед мой стал начальником 1-го отделения милиции, и за год до войны ему, наконец-то, дали новую двухкомнатную квартиру на Радищева.

Бабушке 39, а дед получает на четверых – 75… Бабушке всего 39! Она хороша собой, у нее снова длинные волосы – густые, шелковистые. Она смотрится.

Семьдесят пять рублей. Вечная молодость. Ну да, «бедные тоже смеются».


В 41-м же продукты стали выдавать по карточкам: на четверых полагалось три карточки, потому что бабушка «не работала». Суточная норма хлеба кривлялась в тысяча четырехстах граммах… Буханка хлеба на рынке доходила в то время до 500-600 рублей. «Не в деньгах…».


Немцы тем временем продвигались. Рязань стали часто бомбить, а вскоре объявили осадное положение: бабушку с детьми эвакуировали. Для защиты города было создано три полка – из КГБ, МВД и ментовки. Казармой служило управление на Каляева. «Нас вооружили, – пишет дед, – винтовками, 120-ю патронами, двумя противотанковыми гранатами и наганом».

Немцы заняли к концу ноября 41-го Скопин, Чапаевский и Михайловский районы; их разведка проникла и в Захаровский, где убили на глазах у всех «верхушку власти». Первый секретарь райкома, отделавшись раной и притворившись мертвым, дошел каким-то образом ночью до Рязани, рассказав все. По прямому проводу звонил Сталину: «Защищать город нечем, пришлите помощь, можете расстрелять хоть сейчас…». «Отец народов» просил продержаться пару дней, обещав сибирские войска.

Вскоре, вместе с войсками генерала Голикова, пошли в наступление на Михайлов, Чапаевский и Горловский: железная дорога на Москву освободилась. Это было достаточно неожиданным для немцев, и те бежали, бросая все и вся. Дед пишет, что поразился тогда, увидев впервые германские 16-тонные машины: «Задние колеса были выше моего роста!».

А в 1942-м замечательный мой дед становится начальником Угрозыска: в городе резко возросла преступность – в войну всех судимых высылали из столицы за 101-й километр – и все они, в основном, кочевали. Дед почти не спал. Бабушка… что уж говорить о ней!


Иногда дед вспоминал, как бомбили «Сельмаш»; одна из бомб попала с детский сад… «От детей мы нашли… лапку от левой ноги и череп с волосами воспитательницы…»

После разгрома немцев все школы и институты отдали госпиталям: бабушка работала в таком госпитале и в дневные, и в ночные смены, дедов же «рабочий день» был до часу ночи.

Хлеба не прибавилось, зато зрелищ хватало. Бабушка не могла совмещать быт и госпиталь – пришлось оставить дежурства. Решили купить корову, кое-что продав. Когда продали, оказалось, что не хватает ровно столько, сколько стоит единственная бабушкина «выходная» юбка: так появилось молоко.

Там, где стоит сейчас в Рязани очень средняя 14-я школка (в войну это считалось «далеко за городом»), где прошли мимо меня серые скучные «классы», лежало раньше поле, распаханное под огороды. С лета до глубокой осени бабушка каждый день нарывала красивыми своими руками большой мешок травы и носила на себе до Радищева – подкармливать корову. Кроме того, шила одежду для детского сада – золотые руки, золотая душа.

В 46-м деду дали квартиру на улице Свободы: трехкомнатную, но с дровяным отоплением. За 12 месяцев уходило кубометров 16. Дед помогал пилить и колоть, «а на протяжении всего года она, бедная, все эти дрова на себе переносила в дом и отапливала квартиру…» Ба-буш-ка

Через пару лет деду предложили работу в областном Угрозыске – начальником отдела по борьбе с особо опасными преступниками: он отказался из-за командировок. За это деда отстранили от прежней должности и вновь «предложили» работу в районах, «посоветовав» забрать с собой семью и освободить квартиру. Дед схитрил: «Жена отказывается ехать со мной, вплоть до развода. Если хотите – поеду работать один».

И поехал: в то время самым «бандитским» из районов считался Рыбновский. За пару лет дед закрыл многие дела, в основном убийства.

Но не прошло и полумесяца после его отъезда, как бабушку стали вызывать в политотдел, морализируя: «Чтобы спасти семью, надо немедленно ехать к мужу, а из квартиры все равно выселят». Но бабушка оказалась крепким орешком: на счет же «спасти семью»… – это казалось просто смешным после вместе пережитой войны.

Отстали фраера. И дед вернулся: полетели пятидесятые, весной запахло, Сталин умер: не оплакивали.

Дед к этому времени был майором. А в 55-м пришел приказ – всем работающим «в органах» иметь не менее чем среднее образование. «А у вас, Тимофей Александрович, среднее военное…». Пришлось деду идти в вечернюю: трудно с точными науками, когда до часу ночи за бандитами гоняешься, а потом, пока светать не начнет – «учиться, учиться и учиться»: сбылось-таки завещание картавого в кепочке.

Дед пишет: «Иногда досадно было до слез!». Тем не менее большая часть домашней библиотеки собрана дедом: полные собрания и просто «сочинения». Он всю жизнь покупал книги. Знакомый смеялся: «Учись, учись, мы тебе этот аттестат положим в гробок…»

Дед же смеялся последним: он был единственным из 13-ти человек, ежегодно переходивший из класса в класс. Вскоре ему присвоили подполковника – и дедов знакомый понуро отправился в вечерку.


Как, наверное, вскоре радовалась бабушка, избавившись от повинности таскать дрова! Маленькая трехкомнатная хрущевка на первом этаже казалась раем, к тому же – колонка: наконец-то горячая вода…

Дед работал в Рязанском районе, когда в 1962 году снова пришел приказ: всему командному составу иметь высшее образование; не присваивать без него очередного звания. Дед отказался от «вышки». С чином полковника и ушел на пенсию в 60 лет (бабушка говорила, что он очень тяжело переживал свой уход, был полон сил и энергии). Если б мог он просто сидеть! Нет, никогда никаких «лавочек» у подъезда: они с бабушкой другие были.

Устроился вахтером – в штаб гражданской обороны, в типографию, потом стал в Драматическом театре старшим инспектором пожарных. Для меня последняя его работа оказалась «золотой жилой», ведь с десяти до тринадцати я пересмотрела весь репертуар театра; бегала за кулисы, а однажды мерила какое-то платье в костюмерной… Деда в театре любили.

. . . . . . . . . . . .

Фотографии, остались одни фотографии… И слово такое, затертое теперь – память. Высокие материи как бы приелись, люди снова хотят простоты: «любовь», «вечность» – сплошная абстракция, когда со старых снимков видишь эти глаза: в них всё – и счастье, и тщета; хотя, какая разница, как обозначить неуловимое?


…Вот 25-летняя бабушка в белой блузке: красиво уложены волосы, слегка подведены брови, и без того – темные…

Вот, будто бы, кадр предвоенного фильма: улыбающиеся деды в парке плечом к плечу, около клумбы: через три часа объявят войну…

Вот дом, где: цветы, низкий абажур, свисающий с потолка, старинное пианино, покрытое белой салфеткой, а наверху – плюшевый медведь, долго валявшийся потом на дачном чердаке: сейчас он прислонен к другому фортепиано…

Бабушкино лицо: прорезающиеся морщинки, мягкий взгляд (но все-таки – в упор), полуулыбка, пышная копна волос на голове…

Ах, если бы бабушку в свое время одеть! Как пошли бы ей все эти шляпки и шелка! У нее никогда не было французских духов, зато на редкость удивительная кожа: до старости бабушка не пользовалась кремами – не было необходимости. Когда я доросла до лет, способных к запоминанию, то увидела: как-то бабушка подкручивала волосы к приходу гостей. Она брала железную вилку, долго держала над огнем, а потом… «Бабушка, как тебе идет!» А потом – пироги, домашнее вино… В карты играли. И меня научили. В пять лет, наверное. Играли «в дурака» пара на пару: «деды» и мы с тетей Верой. Счет превышал два десятка: не помню, чтобы «деды» нам «поддавались» из-за моего малолетства: нет, честно все.

Однажды бабушка вспомнила: «Вот пойдем с дедом по молодости в гости… Я, бывало, выпью немножко, и – по столу танцевать на шпильках: ни одной рюмки не собью! Ты так можешь?»

Веселая была! Но, если что – кремень: пропорциональность нежности и жесткости создавали на редкость гармоничное сочетание.


В детстве казалось, будто бабушка никогда не устает – не помню ни одного вздоха, ни одной жалобы. Летними вечерами, на даче, она читала иногда нам, внукам, сказки – с неподдельным интересом, живо так… В старости бабушка ложилась спать с французскими романами, с «Анжеликой», Дюма, а днем слушала, как я обреченно бацаю по клавишам этюды Черни – и это ей не очень нравилось. А вот Моцарт, Чайковский, Шопен – да: у нее был какой-то врожденный вкус. Днем же – дела, дела, любовная лодка о быт не разбилась, плюс внуки, кошка с собакой, цветы… В квартире на Циолковского подоконники уставлялись фиалками – темно-синими, розовыми, белыми; на полке обязательно висела какая-нибудь «березка».

А дачные цветы! Флоксы, астры, магнолии, гладиолусы, тюльпаны, маки, люпин, анютины глазки, маргаритки, ромашки, хрустальные башмачки; даже ярко-рыжие «китайские фонарики!» И еще что-то забыла… Пионы! В июне они раскрывались, важно расправляя белое, розовое, бордовое нутро: пионы совершенно обалденны после дождя – с капельками воды в лепестках, с ползущим по стеблю муравьем…

Оранжевые в крапинку лилии «львиный зев» и белые – пахучие до головокружения: тычинки с пыльцой пачкают нос… Бабушка делала из этих красавиц лечебную настойку. Да и вообще, кажется, она умела все, делая это все без напряжения, в удовольствие: сажала ли клубнику, варила ли варенье, чистила ли грибы (если «деды» ездили в лес, то вечером ванная заполнялась всяческими лисичками и подосиновиками чуть ли не вполовину).

А когда наступал май, мы перемещались до осени на Южный: дача – целый мир (сейчас он, увы, стал совсем иным).

Дача: по дороге к ней – когда-то – пруд с утками: мы бросали им черный хлеб с сахаром.

Дача: калитка, дорожка с цветными газонами, качели, беседка, обвитая плющом… (Когда-то).

По вечерам бабушка накрывала стол белой скатертью и мы пили чай из самовара… (Когда-то?).

Дача: домик с чердаком и грубым балконом, созданные дедовыми руками… Яблони, вишни, сливы, ирга, терн, кусты крыжовника и смородины, а в конце сада – малинник.

…Дед что-то мастерит под навесом; бабушка поет, подвязывая кусты. А давным-давно около бака с водой жили кролики – боязливые глаза, длинные уши; дед давал им сено. Позже в беседке поселились цыплята, безбожно ее загадив. Умершим маленьким комочкам мы с двоюродной сестрой устраивали настоящие похороны – выкапывали ямку в самом конце сада, под ландышами… Под теми же ландышами похоронил дед и Чебурашку – похоронил спустя много долгих зим; мне не было и шести, когда мы с ним пошли к «дальнему» соседу по даче, циркачу Фанису, за этой собакой. Впрочем, «собака» – слишком много букв: кроха умещалась в моей ладони. Карликовый пинчер, японский ер-терьер. Обрезанный хвостик, пучеглазая, белый ромб на шее… Чебурашку забраковали в цирке из-за прихрамывающей задней лапы.

Чебурашка прожила у нас тринадцать лет, померев в девицах; это было чудное, иногда несколько злобное, но совершенно доверчивое при кусочке шоколада, существо… (удивительно – она до сих пор снится). А сколько было слез, когда Чебурашка терялась! Но всегда возвращалась – грязная, набегавшаяся по чужим садам…

Через 13 лет она лежала в белой коробке из-под обуви – на балконе, холодная, с открытыми затуманенными глазами. Дед сказал тогда: «За Чебурашкой и я пойду». И, действительно, умер через месяц… Это случилось ночью: помню его частое дыхание накануне, маму с капельницей, приглушенный желтый свет…

Дед «сгорел» быстро. Он знал, что ему осталось недолго, но очень мужественно все переносил. Только за два месяца до смерти глаза стали «потусторонними».

На кладбище бабушку вели под руки, слезы на ее глазах замерзали; в тот день было минус тридцать… Потом – поминки, какие-то люди: мне казалось, будто почти все они пришли лишь выпить и закусить: удивительно жестокий русский обычай – есть после похорон.

Бабушка пережила деда на четыре года, тоже умерев в февральскую стужу в том же возрасте – 86,5 лет. Полгода она не вставала с кровати, стоически перенося боль и беспомощность: тогда, в свой последний приезд из Москвы, я испугалась, увидев ее, настолько заостренно-восковыми показались черты ее лица.

Я вошла крадучись, будто воровка: «Ба-буш-ка»… Она подняла вверх глаза, и взяла меня за руку: «Приехала…» Рука казалась слабой, теребила мне пальцы, словно жила отдельно, сама по себе. На стуле около кровати горела у иконы лампадка. Сильно пахло лекарствами…

А через день моя бабушка лежала на столе – тихая, успокоившаяся, будто спящая. Кажется, впервые в жизни слезы не останавливались. Она лежала, слушая рахманиновское «Всенощное бдение» и «Реквием» Моцарта, ба-буш-ка… Я не осталась на похороны.

Когда-то мы ходили на Пасху в церковь: тогда это еще не было «принято». Помню: многолюдно, душно, от ладана голова кружится, а бабушка улыбается, шепчет что-то на ухо мне, объясняет… Открывается алтарь, и – высокие праздничные свечи, и – «Христос воскрес!»: когда поет хор, все замирают. Поздно ночью мы пешком возвращаемся домой.

Бабушка не постилась, Библию читала редко – в основном, лишь в старости: у нее перед кроватью всегда лежал церковный календарь и молитвослов. О Боге мы с ней не говорили, но его присутствие в бабушке как-то так само собой подразумевалось – и крашеные луком и разными красками яйца, куличи – все было антуражем: Бог был в ее сердце, ну да…

Она любила людей, отдавая им, может быть, гораздо больше, чем получала. Не стремясь – получить, почти не задумываясь о том: если есть рай, то, должно быть, бабушка теперь там. Дед же к восьмидесяти годам стал сентиментален, но остался так же тверд в каких-то личных установках: «Хоть кол на голове теши», – говорила бабушка, любившая его всякого – и мягкого, и жесткого, и здорового, и больного, и это было взаимно, всегда; именно за этим некоторые тщетно мчатся всю жизнь.

Как-то, помню, мы с дедом пошли на первомайскую демонстрацию: он стоял на трибуне весь в орденах и… Помню, помню… что помню-то?..

Вот вещи: дедовы черные ботинки, старая кроличья шапка-ушанка…

Несколько бабушкиных платьев и любимое – зеленовато-салатовое…

Помню все их движения, кашель, жесты….

Бабушка часто писала мне в Москву: конверты с неровным почерком воспринимались как что-то само собой разумеющееся, советы казались наивными – она уже была старенькая, ба-буш-ка

От печки – тепло. Просыпаюсь: ставни еще не раскрыты. За кроватью в коробке дремлет Белка, а где-то за дверью скулит Чебурашка. Запах варенья с кухни. «Бабушк!»

— А-у! – поет, а не отвечает она, отворяя дверь. – Вставай, день-то какой хороший!

Еще минут десять наблюдаю из кровати за ее движениями, потом вылезаю из-под одеяла, а в окно уже – солнце; дед ставни открывает: «Жулик-мошенник, подъем!». Бегу в сад: там много ягод, цветов и воздуха. Слышу, как снова поет бабушка, как стучит молотком дед. Я, конечно же, совершенно не понимаю, насколько счастлива. Знаю только, что руки у бабушки – золотые: как сейчас – вижу их… Вот они уже уводят меня куда-то.

Вот они, совсем близко!

Наталья Рубанова


Об авторе:
Наталья Рубанова  — лауреат Премии «Нонконформизм» и Премии имени Катаева, прозаик, литературный и сценарный агент, член Союза российских писателей. Автор книг «Москва по понедельникам» (Узорочье, 2000), «Коллекция нефункциональных мужчин» (Лимбус Пресс, 2005), «Люди сверху, люди снизу» (Время, 2008), «Сперматозоиды» (Эксмо, 2013), многочисленных публикаций в литжурналах («Знамя», «Новый мир», «Урал», «Перемены» и пр.) и коллективных сборниках («Вагриус», «Олимп», АСТ, «Астрель СПб», «Толстый» и пр.). Окончила Рязанское музыкальное училище имени Пироговых и Московский педагогический государственный университет. Преподавала игру на фортепиано, работала в московских издательствах, на телевидении, в сценарном агентстве. В Великобритании по мотивам книги «Москва по понедельникам» поставлен спектакль «Фиолетовые глаза». Повесть «Люди сверху люди снизу» входила в шорт-лист премии Бориса Соколова; сборник рассказов «Коллекция нефункциональных мужчин» был удостоен диплома премии «Эврика». Входила в Большое жюри премии «Национальный бестселлер» (2010). Творчество Рубановой называют нередко маргинальным и контркультурным, хотя она работает в разных жанрах и, с ее слов, пишет «просто о любви и её антониме, о людях и для людей». «В столе» у автора на данный момент пять новых книг, которые ждут своего издателя и читателя.


НА ФОТО:

Зинаида Тархова, 1929 год.

Тимофей Сивак среди курсантов Школы ВЦИК, Москва, 1932 год.

Тимофей Сивак среди коллег (первый ряд, в центре), приблизительно 1940-е годы

Тимофей Александрович Сивак – начальник угрозыска: в рабочем кабинете, приблизительно 1950-е годы

Тимофей Александрович Сивак, 1969 год

Тимофей Сивак, приблизительно 1920-е годы

В библиотеке

Тимофей Александрович и Зинаида Андреевна с детьми Риммой и Виталием в рязанском парке 20 июня 1941 года – на следующий день объявят войну…

Тимофей Александрович и Зинаида Андреевна в Сочи, 1964 год

С внуками Таней и Серёжей, приблизительно конец 1960-х

Родители Зинаиды Сивак – Андрей Михайлович и Серафима Ивановна Тарховы: Моршанск, предположительно начало двадцатого века