20 Июня 2017

Писатель Александр Мелихов - для проекта "Я вырос на уроках литературы"

Уроки литературы и кое-чего еще

онять, чем были уроки литры в средней школе им. И.В.Сталина, где я начинал свою социальную жизнь, невозможно вне гораздо более обширных декораций.

Итак, шахтерский поселок среди щебенчатой казахстанской степи, поросшей жесткой травкой, на которой не поваляешься без рубашки. Домишки и бараки стоят на слоеном камне; среди них понатыканы башни копров, торчащих в основном на уже выработанных шахтах, однако их продукцией — горами щебенки — завалена половина поселка. Двухэтажных домов четыре — райком-исполком, клуб, поликлиника и школа. Одно это уже придает ей авторитет.

Со второго этажа на первый ведет деревянная лестница, крашенная коричневой «половой» краской; перила размечены деревянными брусочками, чтобы отбить охоту по ним кататься, поэтому школьники просто носятся вверх-вниз, по какому-то наитию заранее расступаясь перед величественной фигурой императрицы — это Генриетта Францевна спускается в учительскую, держа величаво, будто скипетр, классный журнал, на котором покоится стопка тетрадей и чернильница-непроливайка. Урок, который она нам давала, не прекращался и за пределами класса, — это был урок достоинства.

Среди нашей немногочисленной интеллигенции был изрядный процент ссыльных, то есть все они попали в нашу дыру из дыр в результате какой-то жизненной катастрофы — и решительно все отличались подчеркнутым достоинством даже в одежде среди кирзовых сапог и «куфаек», полностью опровергая недобрую и, пожалуй, даже подловатую шутку, что при Сталине половина сидела, а половина тряслась. Разумеется, все они привыкли жить в напряжении под дамокловым мечом нового ареста, но выражалось оно у них не в суетливости или заискивании, а в утрированном аристократизме. И уроки Генриетты Францевны были уроками еще и аристократизма. Даже не самые умные чувствовали, что Тургенев и Пушкин — это почему-то очень серьезно, что мир каким-то образом делится на сакральное и профанное, и литература принадлежит миру сакрального. Разумеется, никто таких слов не произносил и даже не знал, но чувствовали все. А самые романтичные даже любили и ждали этой возможности погрузиться в атмосферу возвышенного, — иными словами, аристократы готовили аристократов.

А Мария Зиновьевна была совсем другая. Можно было бы сказать: своя в доску, если бы в плечистом пиджаке, в ореоле строго уложенной косы не ощущалось, что и она пришла сюда не развлекаться. Хотя на ее уроках всегда было весело, а наглеть никому не приходило в голову, потому что совершенно незачем, всем и так было хорошо. А когда мы начинали читать вслух по очереди, начиналось что-то вроде артистического состязания, и Мария Зиновьевна первая выражала восторг, а неудачные выступления отмечались исключительно тем, что она восторга не выражала. До сих пор стоит в ушах мертвая тишина, когда самая чувствительная девочка читала об утоплении Муму, а в глазах — как Мария Зиновьевна поежилась при словах: «Две тяжелые слезы выкатились вдруг из его глаз: одна упала на крутой лобик собачки, другая — во щи».

Словом, это были уроки жизни — радостей, горестей и примирения в дружбе.

Но не знаю, хватило ли бы отзывчивости Марии Зиновьевны, если бы ей понадобилось восторгаться романами «Мать» и «Молодая гвардия». Там, конечно, тоже можно было найти несколько живых фигур и сцен, но ведь читать в старших классах полагалось не для суетных наслаждений, а для извлечения банальностей: бедные хорошие, богатые плохие, советские люди хорошие, фашисты плохие…

Впрочем, в этом никто и не сомневался, но ради этого мусолить целый том… Я к тому времени, к старшим классам уже учился в областном городе и вполне овладел социальными навыками: блатным нельзя смотреть в глаза, на уроках нельзя говорить, что думаешь. И даже не из одного лишь чистого страха — из понимания, что тебя ждет какая-то другая стезя, для которой и нужно приберегать силы. И даже, пожалуй, из брезгливости: не трожь этого самого, оно благоухать не будет.

Последним, пожалуй, сильным впечатлением была ночь перед выпускным экзаменом. Я к тому времени перешел в заочную школу, чтобы закончить за один год два класса, — так хотелось поскорее влиться в прекрасную студенческую жизнь, — и учились там со мной заведующие гаражами и мастерскими, которым для укрепления в должности требовался аттестат, а также домохозяйки, которым он, возможно, был нужен для красоты или самоуважения. Так что знаниями нам не докучали, достаточно было хоть что-то изобразить на зачетах, ибо если бы нас начали спрашивать хоть сколько-нибудь серьезно, то лавочку пришлось бы закрыть.

Но все-таки перед экзаменом я решил хотя бы проглядеть «Войну и мир» — про что хоть там, как зовут героев, кто на ком женился, кого убили и тому подобное. Принимаюсь читать — скука неправдоподобная, да еще и по-французски. Начинаю перелистывать по три страницы сразу — все та же скука. Перелистываю по пять — того не легче. По двадцать — все то же, ни одного живого слова не мелькнет, ни одного события — даже и война скучна, как медицинская карта. И я понял, для чего нас заставляют учить не просто литературу скучноватую, каковой она в большинстве и является, но САМУЮ ЧТО НИ НА ЕСТЬ ТЯГОМОТНУЮ — С ЕДИНСТВЕННОЙ ЦЕЛЬЮ НАС УНИЗИТЬ: а вот вы и это будете хвалить!

Блатные иногда тоже такое проделывали, чтобы народ не распускался: могли бросить скомканную бумажку и приказать — подними! Или заставить измерять ширину улицы спичечным коробком, — «Война и мир» и «Мать», уверился я, из того же разряда. Урок литературы — это был урок покорности.

Но через каких-нибудь два года, окончив второй курс, я сунул том «Войны и мира» в рюкзак, отправляясь путешествовать автостопом — чтобы не прочитать слишком быстро, — и оторопел: такая мощь зазвучала в этом суровом голосе, такая галлюцинаторно-величественная картина открылась моему так называемому внутреннему взору, что мне приходилось каждые полминуты отрываться от чтения, чтобы проверить, сохранилась ли еще наша серенькая реальность?..

Мораль? Не надо впихивать гениальные книги слишком рано — на «Хаджи-Мурата» меня бы скорее всего хватило…

Александр Мелихов

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х