• Главная
  • Статьи в тему
  • Мастер Чэнь: "Белинский - вор. Он попытался украсть у нас литературу, внуздав ее в политику".

17 Апреля 2017

Мастер Чэнь: "Белинский - вор. Он попытался украсть у нас литературу, внуздав ее в политику".

ПОЧЕМУ ТОЛЬКО РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА? СТАЛЬНАЯ ЗМЕЯ И УКРОТИТЕЛЬ ЛЬВОВ СТИВЕНСОНА

Мастер Чэнь

         Человек в школьном возрасте не задумывается о том, что русская литература – это одно, а иностранная – другое. Просто берет книгу из шкафа и читает. А дальше что-то происходит. Иногда – чудо.

         Насчет шкафа – он стоял (а вдруг и сейчас стоит?) в поселке Опалиха под Москвой. Меня родители вывозили туда каждое лето, дача была не наша, снимали; хозяином был полярный летчик.

         Да-да, в советское время не только у полярных летчиков были книжные шкафы – почти у всех были. И с очень хорошим содержимым. Странно признавать, что в те годы жизнь людей была более осмысленной и интересной, потому что они читали отличные книги – а как не признать?

         И вот – эта книга. Я читал ее каждый год, приезжая в Опалиху. Иногда дважды за лето. В первый раз – после, возможно, пятого или шестого класса. И сегодня помню… или вижу?.. вот это.

         «Пехота ланкастерцев расступилась, чтобы дать дорогу всадникам. Всадники, построенные в два ряда, внезапно повернулись, превратив свой фланг в авангард. И длинной, закованной в сталь колонной, стремительной, как змея, они бросились на полуразрушенную баррикаду».

         «Он остановился, слез с лошади и приподнял голову юноши. От этого движения капюшон откинулся, и длинные густые темные волосы рассыпались по плечам. Юноша открыл глаза.

         - А! Укротитель львов! – произнес слабый голос. – Она впереди. Скачите быстрей!».

         «Черная стрела» Роберта Льюиса Стивенсона, конечно.

         Еще в этой книге был Тэнстоллский лес, где, среди летней травы или окровавленного снега, скакали колонны воинов, лучники выпускали во врага стрелы, из зелени выступали серые стены и свинцовые крыши замков. И в пятидесяти метрах от моей калитки тоже был лес. Сегодня ужатый до минимума коттеджами и таунхаусами (Опалиха медленно, но верно превращается в город). А тогда он был громаден, как в Тэнстолле, почти бесконечен.

         Сейчас я понимаю, почему «Остров сокровищ» (а он был под той же обложкой, две повести в одной книге) на меня не произвел такого впечатления. Потому что море и тропики для меня тогда были чем-то далеким, а в лесу я попросту жил.

         Осенью я возвращался из зачарованного леса и учился. Школа была английская – в те времена это всего лишь значило очень серьезное изучение английского языка (на котором я сегодня думаю, читаю лекции и пишу). Но также и наличие, в качестве отдельного предмета, английской литературы.

         И вот, как только нам дали для работы английский текст – отрывок «Черной стрелы», я пролетел его без всяких словарей, потому что знал каждое слово (на русском) наизусть. То же было с Шекспиром, который обитал у нас в московской квартире, и с Оскаром Уайльдом. Язык учился сам, благодаря Тэнстоллскому лесу.

         Теперь мне понятно, что в чуде поучаствовали еще два человека, которых я никогда не видел - Марина и Николай Чуковские, переводчики «Черной стрелы». Какой же школьник будет смотреть на имя переводчика – школьник воспринимает действительно высококлассную работу как должное. Потребовались 90-е годы, когда в России переводили все, кому не лень, и так это (с ошибками) и издавали, чтобы я понял, как переводчик может испоганить любое литературное чудо.

         60-е годы, когда я был школьником - это же великая эпоха, породившая несколько поколений людей, в которых каждое последующее было более просвещенным, чем предыдущее. И, конечно, иностранная литература здесь шла рука об руку с нашей, благодаря целому сонму поразительных переводчиков.

         Сцена была такая: опять же в школьные годы захожу в квартиру у метро «Аэропорт», чтобы отнести ее обитательнице какую-то посылку от наших общих знакомых из Киева. Это было в старших классах, то есть тогда я уже достиг своего нынешнего роста в 194 сантиметра. Вхожу – и слышу голос откуда-то снизу: ой, вот вас-то мне и надо… А то не достаю даже с табуретки.

         Я ей тогда показал класс – вкрутил лампочку в люстру без табуреток, просто стоя на полу.

         А сейчас страшно подумать – это же была Маргарита Райт-Ковалева. Переводила Кафку, Сэлинджера, Фолкнера, Эдгара По. А я их читал (до лампочки и после), но как-то не думал, что если бы не она, я этих людей (не считая германоязычного Кафки), может, не прочитал бы и на английском, потому что в нужном возрасте не ощутил бы, кем они были.

         Чуковские: они сделали, для меня, главное со Стивенсоном. Заставили почувствовать его музыку. Которой в английском подлиннике, кстати, еще больше.

         Школьник над такими вещами не размышляет. Это сегодня я читаю лекции о том, что музыка и проза (и тем более поэзия) – это одно и то же, и о том, как использовать в сочинении книг принципы, по которым работают композиторы (повторы, ритм, тональность, конструкция сонатного аллегро и т.д.). А тогда, в волшебном лесу, было просто вот такое: «Эту ночь он проведет в церкви, среди мерцающих огоньков и призрачных теней, глядя на бледное лицо убитого им человека, а утром его возлюбленную у него на глазах обвенчают с другим».

         Сегодня я знаю, что Стивенсон, конечно, был никаким не подростковым писателем, что лучшие его книги – это «Похищенный» и «Катриона», что он писал просто. Хотя не так и просто. Вот чуть переставленные слова. Вот несущие конструкции – иногда ему хватало одного неожиданного слова, взрывавшегося в голове читателя, как безупречный в своей белизне цветок.

         И если это музыка, то, пожалуй, Гендель, только не оперы, а скупые кончерто гросси для одних струнных.

         Как и положено, классе в восьмом я написал повесть и что-то еще. Писал потому, что очень хотелось, а вовсе не для того, чтобы сделать что-то похожее на Стивенсона, или на Дюма, или что я тогда еще читал. Мысли не было, чтобы найти какой-то совершенно неожиданный угол зрения для изображения великих потрясений или грандиозных персонажей, типа будущего короля Ричарда Горбуна: показать только несколько кадров из этого фильма, причем для биографии героя явно эпизодических. Тем более я и представить тогда не мог, как это – в нужном месте сделать текст чуть ритмичным, или коварно, незаметно подвести только что отдохнувшего читателя к какому-то короткому, как выстрел: «первый ваш шаг к устройству ее свадьбы будет первым вашим шагом к могиле» - и на этом оборвать главу.

И тем более не думал, что можно взять что-то у Стивенсона, но сделать по-другому, по-своему – а вдруг… лучше?

         Возвращаясь к школьным годам, хочу задать один простой вопрос: почему у нас говорят о литературе в школе, подразумевая только русскую литературу? Почему составляют всякие списки ста главных книг для школьника, и почти все они содержат только русскую классику?

         Я очень благодарен своей школе именно за то, что она преподавала две литературы – русскую и английскую. Я мог сравнивать, чувствовать разницу подходов, втягиваться в борьбу.

         Да-да, борьбу. Помнится, все мои отношения со школьным курсом литературы были сплошной борьбой. Как-то раз написал сочинение, где сравнивал Маяковского и Есенина. Как они изображают луну, например. Господин (то есть товарищ) учитель снизил мне балл за то, что нельзя одного поэта избивать другим. Ну, то есть Есенина, может, и можно, а вот коммуниста Маяковского… да он же у нас на фасаде школы, в виде барельефа, прилеплен. До сих пор там – из окна и сегодня видно.

         А я как тогда, так и сейчас биологически не выношу Маяковского. Поэзия – это уже и совсем музыка, либо она резонирует с чем-то внутренним, либо нет.

         Вы уже понимаете, что сейчас я напишу, что нельзя так убивать литературу, как это делали и делают в нашей школе. Так и сделаю, но еще скажу и о том, где корни заразы. Не в СССР, где попытались сделать литературу частью коммунистического воспитания, причем провалились. Корни эти – в унаследованном СССР разночинском подходе к смыслу литературы (в Виссарионе Белинском, в общем).

         Белинский – вор. Он попытался украсть у нас литературу, внуздав ее в политику. Это его тезис – судить литературное произведение по его способности произвести изменения в обществе. То есть литература – она на самом деле политика, только замаскированная с особым цинизмом.

         Можно долго спорить о том, во что целился Белинский – в самодержавие, крепостничество, элиту, систему, Россию. Но понятно, что большевики эту кражу литературы одобрили – и до сих пор школьника учат тому, что книги пишут для политического высказывания. И выучившиеся в наших школах критики (если они вообще еще существуют) заняты политической борьбой под видом обсуждения литературы.

         Но в той моей школе, где была еще и английская литература, можно было как минимум увидеть, что допустим и другой подход. Да один только Оскар Уайльд уничтожал вчистую мрачного Виссариона и мрачных учительниц литературы с их «типичными представителями» и «широкими панорамами общественной жизни». Те грозили и кошмарили, а Оскар мягко шутил, высказывал ужасные мысли типа «всякое искусство совершенно бесполезно».

         Я в последнее время повадился все время с кем-то спорить – в эфире, по большей части. И как же многому я научился у Уайльда: не греметь, не грозить, а уколоть противника мягкой на вид фразой и смотреть потом, что с ним происходит.

         Вот так он – в случае с нашей школой и со мной лично – и сделал великое дело: показал, что к книге можно относиться не как к учебнику политэкономии или истории России 19-го века. Не как к горькому и отвратительному лекарству, которое требуется, чтобы сделать школьника человеком. Литература как палка над головой – вот ведь доигрались.

         Скажите, что ученик должен читать Льва Толстого, иначе он не станет гражданином – и вы убьете и Толстого, и ученика. Лучше научите школьника понимать, какой это был сложный, неприятный, но в целом весьма интересный человек, этот Толстой, что он хотел сказать и как его понимали тогда, и как его можно понимать сейчас. Ученик не обязательно станет от этого гражданином, но он хотя бы поймет, что здесь что-то интересное, а не нудное и давящее (как давил людей своими идеями сам Толстой).

         Прозаик не обязан быть гражданином. Он может быть просто клоуном, развлекающим людей. Вы что, не любите клоунов? И поэту не обязательно быть гражданином. Достаточно того, что он просто поэт. То есть человек, извлекающий из небесного эфира слова, составленные так, что наши давно стучавшиеся о скорлупу чувства становятся, наконец, мыслями – тоже нашими. И еще какими красивыми.

         Уайльд, конечно, над вот такими идеологами от литературы хорошо поиздевался, заявляя им, что литература бесполезна. Применительно к их пониманию «пользы» - да. А тогда зачем нам Уайльд «нужен»… да вот до сих пор слышу бас Марии Бабановой из радиоприемника, это ее гипнотизирующее: «Ласточка, ласточка, ласточка-крошка…». А о чем это и к чему - не помню.

Хотя, кажется, это сказка «Счастливый принц». Может быть, она сделала меня лучше. Может, и нет. Но я слышу в своей голове голос Бабановой, и мне хорошо. А что, это мало – если человеку просто хорошо?

Это разве мало – что, прочитав книгу, звучащую глухим топотом копыт и звоном стали, человек в сотый раз с облегчением переводит дыхание на предпоследнем абзаце: «Вдали от тревог жили они в том зеленом лесу, где возникла их любовь»?

        

Приглашаем Вас оценить истории «Народной книги» и оставить свой комментарий:

Конкурсы «Народной книги» на Facebook

Конкурс «Были 90-х»

Не забывайте размещать свои истории о 90-х годах в Facebook, помечая их хэштег #Были90х