28 Июля 2016

Интервью с легендарным искусствоведом Антониной Евгеньевной Эленгорн

Не ведали искуснейшие древнерусские мастера иконописи Андрей Рублев и Дионисий, когда создавали свои шедевры, что судьба некоторых их творений будет зависеть от хрупкой барышни – Тонечки Эленгорн, жившей в Москве в первой половине двадцатого века...

Татьяна Красикова: Мне было четырнадцать лет, когда я впервые увидела Антонину Евгеньевну Эленгорн. Моя бабушка была дружна с ней и в первый же мой приезд в Москву повела меня к Антонине Евгеньевне, видимо, полагая, что знакомство с таким человеком необходимо для становления юной души. Войдя в небольшую московскую квартиру, где жила Антонина Евгеньевна со своим мужем – Василием Ивановичем Тарасовым, тоже необыкновенным человеком, авиаконструктором, знатоком Российской истории, я была поражена ее непохожестью на все до этого виденные мною жилища. В ней было много книг. И каких! Старинных, с желтоватыми шелестящими страницами, в тисненых золотом переплетах, с ятями, а также книг по искусству, архитектуре; альбомов живописи… В углу комнаты стояли тесно прижатые друг к другу древнего вида кресла и пианино, были там еще какие-то старинные предметы: подсвечники, вазы, зеркало… А все свободные промежутки стен были заняты картинами. Писаные маслом, некоторые в чуть заметных трещинках, в больших рамах, они висели плотно друг к другу. Впервые я увидела картины не в музее, а в жилом доме.

Нас тотчас усадили за круглый стол, стали потчевать вкусным чаем из хрупких фарфоровых чашечек. Необычность обстановки усилилась непривычностью разговора, который вели взрослые. Они ничего не говорили о ценах, болезнях, прочих житейских делах; разговор как-то сразу завязался о книгах, затем, я даже не заметила как, соскользнул на воспоминания о прожитых годах, а от них – к судьбам памятников архитектуры. Старшие вспоминали, где какие здания стояли раньше в Москве. Антонина Евгеньевна, убрав чашки со стола, выкладывала на него книги и фотографии, на них сияли золотом купола московских церквей, белели фронтоны дворянских усадеб...

Чуть позже она положила на стол скруток бумаги, бабушка развернула его, и я увидела странный рисунок-чертеж (в нем сочетались элементы и того, и другого), весь испещренный цифрами. Заметив мой интерес к нему, Антонина Евгеньевна пояснила, что это – Сухаревская башня, а дальше, видя мое полное неведение, что это за башня, рассказала мне о ней и о том, как ее по приказу властей снесли, но перед этим московские искусствоведы, в том числе и Антонина Евгеньевна, выговорили у представителей власти разрешение обмерять и зарисовать башню. Времени им дали в обрез – всего несколько дней, но они успели. А то, что я держала в руках, – было копией чертежа, сделанного в те дни.

Так мне, насквозь советской девочке, была дана возможность впервые посмотреть на жизнь с точки зрения ушедшей эпохи, посмотреть без озлобления и осуждения, а с горечью, душевной мукой и страстным желанием сделать все от тебя зависящее, чтобы эта эпоха не ушла в небытие.

Впечатление, полученное мною и от разговора, и от обстановки квартиры было так велико, что сама хозяйка, ее внешность не запомнились. Вот только голос – мягкий, доброжелательный, без тени снисходительности еще долго оставался в памяти. Она разговаривала со мной уважительно, как с равной, и ни одного моего вопроса не обошла вниманием, напротив, была очень щедра в своих ответах и часто, чтобы объяснить мне что-то полнее и доступнее, доставала с книжных полок книги. Долгие годы я мечтала вновь очутиться в этой квартирке и вернуться в тот не совсем мне понятный разговор, но только спустя двадцать лет, оказавшись в Москве, напросилась к Антонине Евгеньевне в гости.

Встречена я была сердечно. И Антонина Евгеньевна, и ее муж заботливо поили меня чаем все из тех же антикварных чашечек, доброжелательно расспрашивали и рассказывали о прожитом.

Антонина Евгеньевна – маленькая, хрупкая, с тонким красивым лицом и яркими (сияющими) глазами была быстра в движениях, даже порывиста, но не суетлива; речь ее была ясна, проста. Василий Иванович круглоголовый, с круглыми же, немного навыкате глазами, очень высокого роста и с огромными руками выглядел рядом с ней исполином. Его зычный глуховатый голос вплетался в мягкий легкий говор жены. Он сразил меня, когда очень к месту процитировал Ключевского, а потом, вдруг решив, что ошибся, достал с полки книгу, открыл и удовлетворенно улыбнулся: пошел девятый десяток, а память не подводит.

Позже у меня с ними было еще несколько встреч, после которых мои записные книжки пополнялись новыми записями. Но только в начале перестройки (это была наша последняя встреча, 1991 г.) Антонина Евгеньевна решилась позволить мне записать наш разговор на диктофон, но с условием, что опубликовать эту запись можно будет только после того, как изменения, произошедшие в России, станут необратимыми. Я сдержала свое слово. К сожалению, ни Антонина Евгеньевна, ни Василий Иванович уже не прочтут эту публикацию.

А сейчас давайте вернемся к началу интервью и попытаемся разобраться, что же связало Антонину Евгеньевну Эленгорн с Андреем Рублевым и Дионисием? Случайной ли была эта связь или есть в ней некоторая закономерность? На мой взгляд, ответ мы можем найти в моей беседе с Антониной Евгеньевной. Я постаралась максимально сохранить ее слова, записанные мною на диктофон, и сделала лишь некоторые сокращения и незначительные стилистические правки.

Татьяна Красикова: Антонина Евгеньевна, расскажите, пожалуйста, о том времени, когда вы стали искусствоведом, оно ведь было очень непростым.

Антонина Эленгорн: Я приехала из Петрограда в Москву после окончания Государственного института истории искусства и первое, что я услышала от своих будущих коллег: «Церковь Спаса на крови на территории Кремля, памятник 14 века, сломали». Я помню сорок памятников архитектуры Москвы, которые бездушно уничтожены. Ни одна страна, ни одна самая решительная революция не нанесли такого урона культуре. И особенно пострадала Москва. Посмотрите, Ленинград всего-то в нескольких часах езды от Москвы. Там было решено сломать два здания. Да. На большее они не пошли, а Москву, которая куда старее, которая с Ивана Калиты, не пощадили.

Мы, искусствоведы и студенты, идя на обмеры, делились на группы по 4–5 человек. Меня часто посылали на переговоры к начальнику отдела разбора. Входишь к нему, говоришь, что Успений на Покровке, это же совершенно уникальное творение, такого здания при всем богатстве московского наследия 18 века больше нет, а он в ответ: «Ну, а хочешь, завтра будем Василия Блаженного ломать?» И вот такого человека я умоляю дать нам несколько десятков, а чаще и меньше часов, чтобы сделать хотя бы самые элементарные схематические замеры. Сколько я слышала от тех, кто решал судьбу памятников Москвы: «Надо дать работу рабочим зимой, а то разбегутся, весной их не соберешь, а так они заняты на сломке зданий». Вот таких веников приходилось слушать.

Антонина Евгеньевна вздохнула. Рука, державшая хрупкую фарфоровую чашечку, дрогнула. Несколько янтарных капель пролились на скатерть. Антонина Евгеньевна не заметила этого, мысли ее были далеко. После продолжительной паузы она подняла на меня глаза и спросила:

- Вы были в зале Древнерусской живописи Третьяковской галереи?

– Да, – ответила я.

– Дионисиев видели?

По той заинтересованности, что прозвучала в голосе моей собеседницы, я поняла, что вопрос не праздный. Поэтому, утвердительно кивнув, спросила:

– Антонина Евгеньевна, мне кажется, между вами и этими иконами есть какая-то связь, я не ошиблась?

– Нет, не ошиблись, – ответила Антонина Евгеньевна. – Я работала в Третьяковской галерее, когда нам сообщили, что готовится большой костер для сожжения икон Кирилло-Белозерского монастыря. Кирилл – основатель монастыря, сподвижник Сергия Радонежского, человек святой, духовный, так много сделавший для объединения Руси и для поднятия ее духовной мощи. Мы обеспокоились, что-то надо делать. Я пошла к начальнику отдела музеев Министерства культуры и все ему объяснила, и он понял, но просто так позволить мне поехать и забрать иконы он не мог, тогда мы придумали организацию, якобы реставрационную мастерскую, куда я, якобы для реставрации, имела право отбирать все, что посчитаю нужным. Он дал мне большой красивый лист бумаги с печатями, подписями, который уполномочивал меня привезти в Москву на реставрацию иконы, и по которому мне должны были оказывать всяческое содействие…

И вот я на месте. Кирилло-Белозерский монастырь к тому времени уже был назван музеем. Директором его обязали быть старичка-учителя, жившего за два десятка километров от монастыря. Директор музея в то время был больше озабочен заготовкой сена для своей коровки, а тут я, какая-то егоза, его отвлекаю. Он ко мне на встречу в монастырь все эти двадцать километров пешком прошел и говорит: «Бери, что хочешь, я для тебя все сделаю, только поскорее, сено у меня осталось не ворошёное…» Не надо его судить. В такой нищете, таком забвении жили работники культуры, образования…

Сговорились так, он мне подписал все акты заглазно, а я уже сама в них потом вписала названия икон. Нашел он мне и лошадь, чтобы я смогла добраться до филиала музея – Ферапонтова монастыря. Там в 16 веке работал один из наиболее блестящих русских живописцев – Дионисий со своими братьями. А до меня уже дошли слухи, что и там с иконами хотят расправиться. Ферапонтов монастырь я знала, потому что в студенческие годы мы там копировали фрески. И вот дали мне лошадь, наплакали, сколько могли сена. С собой у меня было много газет, чтобы делать большие жгуты и перекладывать иконы. Мы со стариком-директором приехали в монастырь. Выбрала я шесть икон; таких икон, которые бы настоящий музей ни за что не отдал. Иконы были отреставрированы, но я сделала вид, что над ними надо еще работать. Попросила яичко, намазала белком папиросную бумагу, заклеила их. Иконы были большие, наверное, метр шестьдесят в высоту, и ширины, как половина высоты. Положила их на телегу, а сами со стариком мы шли рядом с ней пешком. Уже была ночь. На рассвете директор музея вернулся к своему сену. Я стала обдумывать, как я запакую эти сокровища. Рядом со мной старик-сторож. Мы с ним дружим. У него очень хорошая махра, а у меня очень хорошие газеты. Французские газеты. Я смотрю на него собачьими глазами, чтобы он был добрый, а я уж кусаться, конечно, не собираюсь. Наконец, уговорила, и мы вот ходим с ним по церквям этого огромного монастыря. Ищем что-то похожее на ящик. В конце концов, в каком-то закоулке вижу огромный ящик. Но у него очень грустный вид. Это футляр от гроба. Когда-то были в этом монастыре схимники, которые себе при жизни выдалбливали гроб, а поверх этого гроба делался еще и футляр из хорошо отесанных досок. Весь этот огромный футляр заполнен лампадками. Церкви вскрывали, а сторож все лампадки сносил сюда. Я умоляю старика подарить мне футляр. «Куда же я дену лампадки?». Тогда я пошла в самое жестко-официальное и строгое учреждение – КГБ. При них оказался магазин. Я объяснила цель моего приезда, показала красивую московскую бумагу, сказала, что иконы, отобранные для реставрации, это больше чем государственная ценность, что Дионисий всемирно известный мастер, и о нем знают во всех странах. И мне дали много ящиков от винтовок – плоских и мелких. Я их перетащила в монастырь, переложила в них лампадки. Потом ободрала наружную обивку футляра и что же? На нем отчетливо стали видны большой крест, череп и кости. Такой орнамент, сами понимаете, всех будет пугать, а мне с ним и на телеге, и на пароходе, и в поезде. Времени, что-то сделать, уже не было. Слышу, пароходик гудит. Я взяла свои грамоты и мчусь к капитану. Я ему стараюсь, чуть ли не в стихах, изложить свою просьбу, чтобы он пошел со мной, посмотрел, что у меня в гробу, что я никого не убила, что там иконы и что у меня все по акту и разрешение есть, что никакого шельмовства. Он посмотрел на меня усталыми глазами: «Барышня, заколачивайте свой ящик, никуда я не пойду, вам эти иконы известны, а я ничего в них не понимаю. Заколачивайте. Только с моей стороны будет одно условие, которые вы обязательно выполните. Мы будем заезжать во многие пристани, где мы будем вносить в трюмы керосин, деготь… Иногда бочки скатываем в трюм по доскам. Вдруг что пойдет не так… Если мы ваши иконы разобьем или обольем каким-либо мазутом, я ни за что не отвечаю. Так что вы, пожалуйста, всегда будьте около вашего ящика. Вот на этих условиях я возьмусь вас даже бесплатно перевезти».

На пароходе я перезнакомилась с матросами. Мне там дали каютку, а за полчаса до остановки я шла к своему ящику и сидела возле него, пока загружали трюм. Я приехала благополучно в Вологду. Денег было немного – на билет до Москвы да еще на телеграмму, чтобы в Москве на вокзале меня встретили. В Вологде я побежала к начальнику станции. Он помог с билетом. Времени в обрез, но я зашла в собор, вижу, на аналое лежит небольшая икона, примерно сантиметров сорок на тридцать «Скорбь после жизни Кирилла Белозерского». Что делать? Оформлять акт на икону некогда. Оставить ее, так она же пропадет, как все… Ладно, решаю, потом соображу, как оформить, а пока беру чистое полотенце, заворачиваю икону и кладу себе в портфель. В поезде ночью не сплю. Берегу икону. Она уникальная.

В Москве, о радость, о счастье, меня встречают – сотрудник нашего музея и возчик. Я им передаю квитанции, футляр с Дионисиями и другими иконами, а сама, хотя уже две недели не была дома, скорее в Третьяковскую галерею. Директор меня встретил с удивлением, мол, еще никогда своих сотрудников они не встречали на вокзале. Я ему: «Да, я очень благодарна, меня это выручило». – «Неужели такое нужное нам?» – «Вам будут потом все завидовать. Иметь шесть Дионисиев, да еще иметь очень близкого к нему автора и икону с портретом Кирилла…», – я была счастлива. После этого обо мне слава пошла, что я – Иван Калита.

Антонина Евгеньевна замолчала. Я смотрела на нее, такую хрупкую, даже щуплую. Калита, надо же такое придумать?! Но по соразмерности с ее заслугами, прозвище было уместно. Иван Калита собирал земли, а Антонина Евгеньевна, как и многие ее коллеги, спасала душу этих земель – культуру и делала это самозабвенно.

Из прежних наших встреч я знала о других находках Антонины Евгеньевны и потому попросила ее рассказать о наиболее, на ее взгляд, значительных.

– Было у меня еще два особо интересных случая. В музее имелись списки икон, хранившихся в разных церквях страны. Автор этих списков – граф Олсуфьев, двоюродный брат Льва Николаевича Толстого. Сам он был, по-моему, и археолог, и художник. В первые годы революции он ушел из своего блестящего аристократического особняка. Устроился жить где-то в небольшой квартирке. Жена Олсуфьева научилась рисовать, реставрировать иконы, а он пешим ходом пошел по Руси Великой, чтобы составить учет икон. До сих пор, вот не дальше, как год назад, я была в Андрониковском монастыре и спросила одну икону. «А откуда вы знаете об этой иконе?» – а я и сказала, что из списков графа Олсуфьева. Директор пригласила по телефону к себе сотрудников, чтобы они посмотрели на меня, вот такого редкого зверя, который знал списки Олсуфьева. Директор призналась, что они до сих пор пользуются этими списками. Ну вот, а тогда благодаря Олсуфьеву мы узнали, что работы Андрея Рублева находились в Успенском соборе во Владимире, а Царские врата его работы переданы в маленькую деревенскую церковь, находящуюся где-то на полпути от Владимира в Суздаль.

Ну, я приехала во Владимир, шаркнула ножкой, мне все подтвердили, что я могу и имею право брать все, что сочту нужным. До этой церкви я добралась на подводе почтаря. И вот – стоит церквушка, куполов на ней нет, она закрыта. Иду в сельсовет, мне там сказали: «Мы ничего не знаем, а при церкви живет старик, он родился в этом селе, он все знает». Дед оказался очень старым. Сидел он в огромных валенках, рваной шубе, шапке. Жить ему оказалось больше негде, вот и приютился он в церкви, где когда-то сторожем был его отец. Власти позволили старику снимать иконостас и топить им печь. И он уже несколько зим это делал. Я умолила его показать, что еще у него сталось от иконостаса. Он доверчиво закивал, говорит: «Открой, дочка дверь, иди в курятник, там какие-то иконы есть», – сердце у меня возрадовалось, но в курятнике я нашла иконы совершенно новые, начала 20 века. Возвращаюсь: «Дедушка, а что еще есть?» – «Милая, откуда я знаю, не помню. Я вот возьму, что мне потопить надо, ты пойди, поковыряйся там».

Я взяла какую-то деревяшку и опять в курятник. Хожу по толстому слою куриного помета, как по подушке, и осторожненько тыкаю внутрь. Палка проходит без всякой задержки. Вдруг на что-то наткнулась палка. Я лапами стараюсь разгрести, и, в конце концов, оказалось, что под накопившемся слоем помета хранятся врата работы Андрея Рублева. Обе половинки. Вот так. Как же стыдно сознавать, что в том же Владимире, том же Суздале есть музеи, которые должны были хоть немножко поинтересоваться и взять эти врата себе в фонды. Я вытащила Царские врата, очистила, свой плащ проложила между половинками, газетами накрыла, кто-то мне помог довезти их.

Я всегда обращалась за помощью к крестьянам. Идешь к кому-нибудь из жителей, у кого лошадь есть. Говоришь, что из музея, что нужна помощь, и никогда не отказывали, помогали бескорыстно, жалеючи, по-доброму. И вдруг они, эти крестьяне, были объявлены кулаками, а это были просто сильные, здоровые люди, рьяные, работающие по два-три поколения вместе, умеющие разводить и овощи, и фрукты, и полевые культуры. Они работали и были сыты. Страшно подумать, что их не пощадили, и так много людей погубили. Так вот, эти крестьяне оставляли свои дела и помогали спасать культурные ценности.

С огромным чувством удовлетворения я привезла Царские врата Андрея Рублева в Москву в Третьяковскую галерею. А потом услышала, что еще в одном месте есть рублевская икона. Поехала. Нашла деревянную церковь, закрытую. Сторожа нет. Одна сердобольная старушка поняла меня, свела к кому-то, у кого были ключи от церкви. Так я еще одну икону Рублева нашла. На обратном пути попала под сильный дождь. Я очень беспокоилась, хватит ли моей упаковки, чтобы эти древние доски не промокли. И случилось чудо. Они не промокли. Эта икона и место, где я ее отыскала, занесены в каталог Третьяковской галереи.

Знаете, не надо себя баловать, не надо думать, что на шелковых подушках и ангелы на своих крыльях будут вас переносить. Идите в курятник, если надо, идите по улице и спрашивайте, а вдруг тут живет какая-то бабушка, у которой ключ от церкви. Никогда не бывает все абсолютно плохо. Всегда есть люди, которые пойдут вам навстречу. Не думайте, что музей – это какое-то спящее, стоячее болото. Настоящий музей он там, где любят муз, где любят искусство, где любят что-то необычное и стараются привести в такой вид, чтобы публика, приходя, смотрела и получала какие-то впечатления и узнавала о том, что при всех высоких наших достижениях, при всей нашей технике мы не первооткрыватели, не первопроходцы, всегда, в любую эпоху, в любой стране, в любых условиях бывали яркие люди, незабываемые личности, которые собою ознаменовали свое время.

…Для меня такой личностью была сама Антонина Евгеньевна. Она работала в Третьяковской галерее, в музее Донского монастыря, и не просто работала, а вкладывала в избранное ею дело всю себя. Мне хотелось понять, откуда у нее, такой нежной, хрупкой, такие недюжинные силы. И та давняя запись дает на этот вопрос ответ. Закваска, которую получила А.Е. в детстве, воспитание, данное ей родителями и порядочность самих родителей – истоки ее самоотверженности, порядочности, интеллигентности. Впрочем, послушаем Антонину Евгеньевну дальше.

– Я родилась в 1906 году. Очень рано у меня сложилась память, в которой запечатлелись особые моменты в жизни семьи. В свои восемьдесят три я помню, я вижу, я знаю, что это было так. Первое воспоминание: мне два года с месяцами, у меня появился братик. В нашей большой квартире была гостиная. И вот зажигаются свечи в канделябрах (их было четыре), с мебели снимаются ситцевые чехлы, расстилается ковер, а гостей нет, и меня никто не отправляет спать. Все как-то необычно. Незнакомый мужчина вносит большой сосуд, завернутый в бархатную ткань. В сосуд наливают воду. Потом приходит священник и еще кто-то со свечами. Было произведено таинство крещения. Я помню погружение младенца в купель и особую торжественность обстановки.

Второе такое же яркое и оказавшее большое впечатление на меня воспоминание – смерть бабушки Маши, мачехи отца. Запомнились панихиды, которые дважды служились у нас в столовой, отпевание в церкви, особая напряженность обстановки.

Когда меня спрашивают, нужно ли оберегать детей от тяжелых моментов в жизни семьи, говорю, нет, не нужно, детей не надо выращивать под стеклянным колпаком. Вот только не следует говорить им о несправедливости, грубостях, которые встречаются в жизни, потому что дети не смогут проанализировать ситуацию, и это может испортить становление их стойкости, которую с ранних лет надо вырабатывать в детях, также как и внимание к окружающим.

Мои родители: мама – бухгалтер и папа – фотограф, – были образцом психологической стойкости. Мы, дети, жили в атмосфере любви, и сами участвовали в ее создании и поддерживании этой атмосферы. Когда от папы с фронта приходило письмо, мы с братом ему шесть лет, а мне – восемь, садились в трамвай и ехали на другой конец города, чтобы поскорее привезти маме письмо.

Папа был отличный фотограф. Художник. Когда он вернулся с фронта, он был буквально засыпан заказами. У нас было очень хорошее экономическое положение. И вот однажды папа пришел очень удрученный, не стал читать, как он это делал обычно, перед обедом газету, потом сказал: «Мамочка (так он звал маму, а она его – Женечка), ко мне в мастерскую пришел председатель исполкома – Василий Васильевич Смирнов. Он посмотрел все фотовитрины города (мы жили в Твери), мои ему понравились и на исполкоме вынесли решение, что мою фотомастерскую не будут национализировать, но при условии, что все заказы, которые будут нужны райисполкому, в том числе и с места происшествия для судов, я буду должен делать».

Папа согласился, но в свою очередь, выхлопотал себе документ, который давал ему доступ к покупке фотоматериалов, с которыми было трудно. Папа много работал. И вот как-то Смирнов сказал ему: «Присылайте к нам вместо себя своего голубенка (то есть меня)». И вот мне запаковывали большие кипы отпечатков, давали записку и доверенность. Я отвозила фотографии Василию Васильевичу или на фабрики, словом, туда, куда нужно; в бухгалтерии получала деньги и везла их домой. Папа ценил мою помощь и как-то сказал: «Может, ты хочешь себе ленточку, какую купить, возьми, сколько надо денег». А я высмотрела в книжной лавке три тома Ключевского. Папа отсчитал мне деньги. Это был мой первый заработок.

У папы не было помощников. Где-то с двенадцати лет я вела прием заказов, а брат с десяти лет работал с папой в фотостудии. Когда меня потом спрашивали, почему я так легко, неразвязно иду на знакомство, я понимаю, что эту способность развила во мне работа в папиной мастерской и наблюдение, как мои родители обращались с людьми – искренне и доброжелательно. Родители нам дали больше, чем получили сами. Мы с братом брали уроки немецкого и французского языков, музыки. Они очень поддержали меня, когда я закончила школу. Я хотела заниматься историей, но ни о какой учебе не могла думать. Папа был фотограф-художник, это в анкете звучало почти как враг народа. Помог мне директор Буденовского музея. Он взял меня к себе в музей на работу, и там я стала членом профсоюза, а это уже дало какой-то шанс на будущее.

Здание музея (бывшего губернаторского дворца) не отапливалось. Но я даже по воскресеньям спешила туда. Мне было невероятно интересно. В музее мы делали слепки с уникальных, каких даже в Московском историческом музее не было, памятников археологии. Я не была просто подсобным работником (механизмом), окружающие меня люди видели это и всегда при работе говорили: «Вот ту надпись, посмотри, она подтверждает, что это двенадцатый век…» и т.д. Я была убеждена, что могу жить только в музеях. И вот в мой музей пришла путевка на учебу на археологическое отделение в Петроградский университет. Ни у кого из членов профсоюза на нее аппетита не было, и мне дали ее с благословением: «Поезжай, учись».

Я сдала все экзамены, но на обществоведении, или как-то иначе это называлось, я ответила все, что нужно было по программе, и вдруг мне стали задавать всякие такие особые вопросы. Один из них помню: «Что может вызвать мировую революцию?» Я говорила о войнах, об экономических кризисах, словом, всю душу вкладывала, а мне сказали: «Нет!» – и поставили двойку.

Я вышла на набережную Невы, растерянная, непонимающая, что случилось, за что мне так? Тут кто-то меня окликнул.

– Не торопитесь, – я узнала молодого человека, который сдавал экзамены в соседней аудитории. – Понимаете, – сказал он, – я сын священника, я уже четвертый раз приезжаю сюда. Хочу на филологическое отделение поступить. Меня сегодня опять провалили. Слушайте, все у нас с вами только начинается.

Он был старше меня и прямо, как в сказке, разложил мне, какие у нас могут быть случаи. Он провел со мной несколько часов, пока я не успокоилась, а через несколько дней пришло письмо от мамы, она мне писала, что в Петрограде есть платные (был конец НЭПа) курсы иностранных языков, что мне нужно учиться. На курсах я опять заполняла анкету. Меня приняли, а потом вдруг затребовали ту анкету, которую я сдала при поступлении в университет. Я не решилась пойти за анкетой одна, со мной пошла моя тетушка. Идем и вдруг оказались на Исаакиевской площади. Подошли к какому-то зданию, окрашенному в черную краску, и там надпись: «Государственный институт истории искусств», а у стекла записка, что на свободные места отделения изобразительных искусств можно до завтрашнего дня подавать заявления. Я оставила тетку – и в канцелярию, узнала, что в институте тоже можно заниматься Древней Русью. Мне дали анкету и посоветовали бежать в университет освобождать свои документы. И уже вечером я предстала перед экзаменаторами. Через три дня я оказалась в списках, и пошли совершенно чарующие дни учебы. Не хватало книг, еды, но я и мои подруги наслаждались тем, что мы учимся. И еще были у нас поездки по ближайшим районам, копирование фресок, обмеры зданий. Мне это очень пригодилось потом, когда я приехала в Москву. Там у искусствоведов была очень хорошая теоретическая подготовка, но не было практики, а мои знания, практические навыки при обмере подлежащих разрушению зданий были нужны.

– Антонина Евгеньевна, раньше я думала, что искусствовед – очень спокойная и даже рутинная профессия, но, слушая вас, поняла, что это не так.

– Конечно, не так! Знаете, я очень бываю рада, если встречаю сейчас среди молодежи любящих сердцем, работающих не за деньги, потому что до сих пор музейные работники, так же как и библиотечные – это никакой карьеры, никаких заработков, здесь именно по зову сердца. Сейчас я вижу большое количество молодых людей, которые приходят в музеи работать. Значит, надоела эта вакханалия, бездельная агония. Моральная ответственность, бескорыстность, которых требует настоящее отношение к работе, уже многих не пугает. Они идут на это. Сейчас многое стало доступно для молодого поколения. Им доступны знания по истории нашей страны. Они должны знать правду, чтобы избежать тех страшных ошибок, которые были сделаны в отношении людей. О временах репрессий сейчас много пишут, и когда ко мне обращаются и спрашивают: «Неужели так было?» – я опускаю глаза, мне не хочется смотреть в глаза, мне тяжело, но я подтверждаю, что, да, так было. Будем думать, будем надеяться, что многого такого с нашей страной не произойдет больше при любых, даже самых трудных обстоятельствах. Урок очень дорогой, очень глубокий и об этом страшно вспоминать...

На этом запись прервалась – закончилась пленка. А разговор наш продолжался. Мой десятилетний сын сидел, как завороженный, а Антонина Евгеньевна рассказывала о своем брате, который прошел сталинские лагеря, стал инвалидом и, несмотря на это, полупарализованный все-таки по выходу из лагеря продолжил работу преподавателя и ученого; о Н.И. и С.И.Вавиловых, с которыми Антонина Евгеньевна была дружна; о своем дяде, служившем под началом Фрунзе и посвященном в тайну его посмертного письма-завещания, а когда вступил в разговор Василий Иванович Тарасов, мы услышали имена Чкалова и Королева… Но это уже другие истории.

Сейчас ни Антонины Евгеньевны, ни Василия Ивановича нет в живых. На земле остались их правнуки, внуки, дети. Остались их дела и спасенные творения Рублева и Дионисия.

Подготовила материал и разрешила его публикацию на портале "Народная книга" -

ТАТЬЯНА КРАСИКОВА





Поделитесь этим материалом в социальных сетях

ВКонтакт Facebook Одноклассники Twitter Liveinternet Mail.Ru